Таким образом, мы имеем уже три специализированных подразделения в составе домонгольского кочевого государства — это турхауты-гвардейцы, собственно охранные войска, Большой средний полк и чжуркинцы. Специалисты-филологи, занимающиеся этнонимией, нередко отмечают тот факт, что в названиях племен достаточно четко выделяются те этнонимы, которые происходят от названий воинских подразделений [например: Санжеев 1983, с. 61—64]. Этот факт позволяет нам рассмотреть и названия других племенных подразделений, участвовавших в битве в местности Каллалджит-Элэт, именно с этой стороны.
Остановимся на манхудцах и уруудцах. Согласно «Юань-чао би-ши», племена урууд и мангут произошли от сыновей Начин-Баатура, внуков Менен-Тудуна, Уруудая и Мангутая. Отметим для себя два момента: во-первых, предшествующая история того времени нередко имела легендарный оттенок, и имена эпонимов не всегда имели действительное историческое содержание. То есть мы можем предположить, что это происхождение вполне может иметь легендарный характер. Во-вторых, времена образования как объединений манхудцев и уруудцев, так и объединения джуркинцев, если судить по генеалогическим таблицам, относятся примерно к одному и тому же хронологическому срезу — к временам Тумбинай-хана и Хабул-хана, от внука которого, как известно, произошли юрки/джуркинцы [Козин 1941, § 41—49].
Какими представлены эти два племени в «Юань-чао би-ши»? Когда Ван-хан перед сражением спросил Чжамуху, кто у Темуджина примет бой, тот ответил: уруудцы и манхудцы. «Окружить кого — это им как раз подобает; подстилку стлать — помощь им подобает. Люди — с малых лет привычные к мечу да копью… Этих, пожалуй, не взять врасплох: осторожны» [Козин 1941, с. 130, § 170]. Кто, согласно этому описанию, перед нами? Это профессиональные воины, которые с малых лет готовили к войне. В силу своего профессионализма они осторожны, их невозможно захватить врасплох. Они не приспособлены к невоенной жизни, здесь им требуется помощь. Основная функция их в бою — окружение противника. Попробуем с этих позиций проанализировать семантику этих терминов.
Манхудцы/мангуты: ман (лебединск., сагайск. и др.) «плетень, забор, огороженное место»; мана «окружить забором»; манаkkai (телеутск., лебединск.) «засада» [Радлов 1963, IV, 2, стб. 2015—2016]; män «запрет, преграда, сдерживание» (в дидактической по содержанию поэме XIII в. «Врата истин» или «Подарок истин» Ахмеда Югнекского) [ДТС 1969, с. 339]; манаа(а) (монг.) «стража, караул, охрана» [Лувсандэндэв 1957, с. 234]. Очень соблазнительно, учитывая военный контекст нашего изыскания, связать термин манхудцы с контекстом прежде всего защиты, защиты оборонительных действий. Однако, как мне представляется, более реален другой семантический контекст: мангла (чагат.) «лоб, чело; авангард армии» [Будагов 1871, с. 198]; mangnai/manglai (монг.) «чело, лоб; метафор. главный, верховный; глава, начальник» [Ковалевский 1849, с. 1971, 1977]. Возможно, это та часть войска, которая должна, атакуя, стремиться, охватить, окружить противника, тем более, что именно этот контекст присутствует в характеристике их со стороны Чжамухи: «окружить кого — это им как раз подобает» (см. выше).
Вероятно, термин «уруудцы» происходит от корневой основы yp/ur, имеющей в тюрко-монгольских языках значение «бить, ударять» → урус/уруш «драка, сражение, война», и другие производные с развитием значения [Севортян 1974, с. 533, 600]. То есть, если продолжить наш семантический ряд, вполне возможно и логично появление термина, означающего ударное подразделение профессиональных воинов, которыми и были на самом деле уруудцы.
Во главе тумен-тубегенцев в анализируемом сражении стоит Ачих-Ширун [Козин 1941, с. 130], который у Рашид-ад-дина назван Аджик-Шируном и отнесен к чжуркинцам [1952а, c. 128]. Их бросают в помощь чжукинцам. Название данного соединения составное, состоящее из двух слов — тумен и тубенег. Как известно, в более поздний период термином первый из них — «тумен» — означает особое соединение численностью 10 тыс. человек. Г.Д. Санжеев, анализируя этнонимы, в которых присутствует это слово и которые чрезвычайно распространены в тюрко-монгольском мире, высказывает сомнение, что это число, обычно с ним связываемое, было его первоначальным значением и предполагает, что оно получило его уже после реформы Чингиса. «Ведь оно в монгольских и тюркских языках еще значит „несметное количество, тьма“. И если монголисты и тюркологи тумен ранних текстов переводят как „десять тысяч“, то не является ли в этих случаях понимание данного слова в его более позднем значении?» [Санжеев 1983, с. 61].
По мнению Б.Я. Владимирцова, большая племенная группа в ранний период образовывала тумен и давала ему свое название [1934, с. 135], т. е. имеется в виду, по всей вероятности, племенное ополчение. При реформе Чингис-хана племена были перемешаны, отдельные группы и отдельные представители разных племен вошли в состав разных военно-административных подразделений, которыми были и тумены, т. е. старый термин получил новое содержание, оторванное от родоплеменной основы. Далее, во вновь образованных туменах опять произошла структурализация по родо-племенному принципу, они сами стали восприниматься как племена, и уже Рашид-ад-дин пишет о туматах/туменах «в пределах страны киргизов» как о «чрезвычайно воинственном племени и войске» [1952а, c. 122]. «Итак, — пишет Г.Д. Санжеев, — туматы — это и племя, и войско. А, может быть, здесь речь идет о войске, которое затем стало племенем?» [1983, с. 63], и, по-видимому, он прав.
Суммируя все высказанное выше, можно сказать, что тумен в том виде, которое зафиксировано «Юань-чао би-ши», первоначально мог означать племенное ополчение, т. е. то количество воинов, которое может и должно выставить определенное родо-племенное объединение. Пройдя определенную историческую эволюцию, это понятие приобрело конкретное числовое воплощение, а старое значение отошло в прошлое и забылось.
Рассматривая олан-дунхаитов, мы снова сталкивается с двусоставным термином. Предполагая, что вторая его часть — дунхаиты — является племенным названием, возможно, не связанным с военной деятельностью, разберем первую его часть. Термин «олан», скорее всего, восходит к общетюркскому термину оглан/овлан/олан/улган/ улан и т. д., имеющим значения «ребенок, дитя; сын; молодой воин, дружинник или гвардеец; потомки и родственники царствующего дома у монголов». Этот термин вошел в европейские языки в значении «легкий кавалерист, вооруженный пикой» [Севортян 1974, с. 411—412]. Вероятно, в общих чертах это значение использовано при формировании термина «олан-дунхаиты». Тогда мы видим перед собой молодых воинов, вероятно, из племени дунхаит, образующих особое подразделение легкой, возможно, вспомогательной кавалерии, что вполне сообразуется с нашими предыдущими изысканиями и последовательному ходу сражения.
В целом, по моему мнению, выявляется, возможно, следующая картина. Специализированные воинские формирования, о которых упоминается при описании сражения в местности Калаалджит-Элэт, появились в определенный период, когда, как мы уже указывали, во главе кочевого государства стояли Тумбинай, а затем Хабул. Как представляется, именно в этот период была произведена военная реформа, в основу которой был положен принцип комплектования этих формирований, игравших определенную им роль в сражении. Эти соединения были структурно оформлены по существовавшей схеме родовых подразделений, хотя зачастую их члены не имели генетического родства. Данный военный комплекс работал с большей или меньшей степенью эффективности, когда он был направлен против внешней угрозы. В ситуации же, когда в кочевом государстве происходила фактическая гражданская война, разные специализированные подразделения оказывались в различных лагерях. Вследствие этого далеко не все могли выполнять в бою привычные для них функции. Так, будучи наиболее подготовленными воинскими формированиями вообще, в битве, которую мы исследуем, чжуркинцы, т. е. наиболее индивидуально сильные воины-поединщики, на которых обычно лежала задача разжечь дух сражение, оказались в прямой сшибке с собственно ударными отрядами — уруудцами, а также войсками охвата, т. е. манхудцами. Тумен-тубегенцы и олан-дунхаиты выполняли функции вспомогательного удара, т. е. те задачи, которые были им первоначально определены в общей схеме боевых действий.
Как мы знаем из источников, после решительной победы Темуджина над Ван-ханом и после его воцарения в военно-политическом строении нового государства произошли резкие изменения, коснувшиеся, прежде всего, именно ее военной составляющей. После крушения кереитской династии на это косвенно может указывать дальнейший ход событий. Так, тот же Чжамуха перед сражением Чингис-хана с Таян-ханом найманским увидел издали построенные монгольские войска и, обращаясь к своим нукерам, сказал: «Знаете, что приемы и боевой порядок войск [моего] побратима, т. е. Чингис-хана, стали иными!», разуверился в победе найман и покинул их расположение [Рашид-ад-дин 1952б, с. 148].
Прежде всего, это выразилось в том, что при формировании подразделений отошли от принципа племенных формирований. По нашей версии, в том числе отошли и от принципа формирования искусственных родовых подразделений. В результате представители разных генетических родов оказались в разных улусах и военных частях. Войска стали формироваться по четкой единой схеме — десятки, сотни, тысячи, тумены. Старые же термины отошли в прошлое и вышли из обихода. В результате мы имеем уже совершенно другую армию, которая и совершила все свои великие завоевания.
Литература.
А.И. 1901. Кенисара и Наурузбай (киргизское предание). Тургайская газета. Оренбург, № 21.
Абуали Ибн Сина (Авицена). 1980. Канон врачебной науки. Кн. 3. т. 2. Изд. 2-е. Ташкент.
Будагов Л. 1871. Сравнительный словарь турецко-татарских наречий. т. 2. СПб.
Владимирцов Б.Я. 1934. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л.
Грязнов Ф. 1903. Конница, c. СПб.
Гудима-Левкович П. 1890. Курс элементарной тактики. Вып. 2. СПб.
Гумилев Л.Н. 1994. В поисках вымышленного царства. СПб.
ДТС 1969. Древнетюркский словарь. Л.
Исторические предания 1960. Исторические предания и рассказы якутов. ч. 1. М.; Л.
Ковалевский О. 1849. Монгольско-русско-французский словарь. т. 3. Казань.
Козин С.А. 1941. Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. М.: Изд-во АН СССР.
Константин Багрянородный. 1899. «О фемах» и «О народах». М.
Лубсан Данзан. 1973. Алтан Тобчи (Золотое сказание) / Пер. с монг., введ., ком. и прилож. Н.П. Шастиной. М.: Наука.
Лувсандэндэв. 1957 (ред.). Монгольско-русский словарь. М.
Омар Хаййам. 1961. Трактаты. М.
Радлов В.В. 1963. Опыт словаря тюркских наречий: В 4-х томах, 8-ми частях. 2-е изд. М.
Рашид-ад-дин. 1952а. Сборник летописей. т. 1. Кн. 1. М.: Изд-во АН СССР.
Рашид-ад-дин. 1952б. Сборник летописей. т. 1. Кн. 2. М.: Изд-во АН СССР.
Санжеев Г.Д. 1983. Некоторые вопросы этнонимики и древней истории монгольских народов. Этнические и историко-культурные связи монгольских народов. Улан-Удэ.
Севортян Э.В. 1974. Этимологический словарь тюркских языков. Общетюркские и межтюркские основы на гласные. М.
Секст Юлий Фронтин. 1946. Стратегемы. Вестник древней истории, № 1.
Скобелицын П. 1880. Конница: Боевые ее свойства и предприятия. Кишинев.
Тизенгаузен В.Г. 1941. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. т. 2. М.; Л.: Изд-во АН СССР.
Фирдоуси. 1960. Шахнаме. т. 2. М.
Этимологический словарь. 1989. Этимологический словарь тюркских языков. Общетюркские и межтюркские основы на буквы «Ж», «Й». М.
Часть IV
Идеология монгольского мира
А.М. Хазанов
Мухаммед и Чингис-хан в сравнении: роль религиозного фактора в создании мировых империй[69]
Эта статья посвящена роли религиозного фактора в двух великих завоеваниях средневековья, арабского и монгольского, приведших к созданию мировых империй. Она едва ли находится в основном русле современных исследований в области культурной/социальной антропологии, которые не уделяют должного внимания сравнительному анализу исторических обществ, разделенных во времени и пространстве. Между тем такое сравнение может способствовать лучшему пониманию некоторых серьезных концептуальных проблем, стоящих перед теми учеными, которые изучают упомянутые завоевания по отдельности. Тот факт, что в арабском обществе имелся значительный кочевой компонент, а монголы были почти исключительно кочевниками, делает это сравнение еще более интересным.
Предпосылки обоих завоеваний имели примечательное сходство. Внутренняя ситуация в Аравии во второй половине VI — начале VII в. была весьма сложной, но, в конце концов, новые религии не возникают во времена процветания и умиротворения. Поэтому, обсуждая зарождение ислама, следует принимать во внимание положение дел на всем полуострове, а не только в его отдельных областях. При таком подходе к проблеме трудно согласиться с Асвадом [Aswad 1963, p. 439], утверждавшим, что возникновение исламского государства явилось результатом борьбы между кочевниками и оседлым населением оазиса Медина. Возникновение государства, способного объединить Аравию, определенно не было ответом на локальную ситуацию, сложившуюся в Мекке и Медине. Еще менее убедительны аргументы Ибрахима [Ibrahim 1990, p. 75 ff., 99 ff.], который, возможно, под влиянием вульгарного марксизма, связывает возникновение ислама и исламского государства с образованием купеческого сословия в Мекке и рассматривает арабскую экспансию как средство достижения купцами политической власти.
В настоящее время многие ученые оспаривают давнее утверждение Каэтани о том, что в рассматриваемое время Аравия страдала от нарастающего усыхания климата [Caetani 1911, p. 133 ff.]. Однако Бутцер [Butzer 1957, p. 359 ff, см. также: Donner 1981, p. 279, n. 10] показал, что между 591 и 640 гг. на экономику полуострова негативное воздействие оказывали суровые засухи, причем в наибольшей степени от них страдали кочевники. Ранее, в VI в., мощь Византийской империи и Ирана, и их буферные государства Гассанидов и Лахмидов, сдерживала свободное продвижение номадов на север [Kister 1968, p. 153 ff; Негря 1981, с. 26—27], в то время как местное население в регионе, абиссинцы и около 570 г. персы, препятствовало их миграциям на юг [Olinder 1927, p. 34—37; Пигулевская 1946; 1964, с. 124 сл., Shahid 1984, p. 12; Пиотровский 1985, с. 23 ff.].
