Я буду скучать по тебе, — подумал он. — Корнелиус, человек, который понимал будущее и даже другие вселенные. Интересно, понимаешь ли ты, куда попал?
Солдат оказался женщиной. Внутренняя поверхность ее разгерметизированного шлема была покрыта какой-то жидкостью, и Мейленфант не стал присматриваться. Он нашел бирку с именем, пришитую к ткани ее скафандра: ТАЙБИ ДЖ.
Пистолета он не нашел.
Свободными петлями страховочного троса он связал тела Корнелиуса и солдата.
Надо бы что-то сказать, — подумал он.
Кому? Трупам? Они уже ничего не услышат, а Эмма без сознания. Тогда кому? Неужели в этой вселенной есть свой слепой и глупый Бог, Бог, чье представление о возможностях мироздания ограничилось этой унылой расширяющейся коробкой?
Не Богу. Конечно, самому себе.
Он сказал: — Эта вселенная никогда не знала жизни. Но теперь она познала боль, страх и смерть. Вы забрались очень далеко от дома. И, наверное, правильно, что вы остались здесь, вместе. Вот и все.
Затем, упершись руками в портал, он легонько толкнул их. Оставалось только синее свечение портала, которое быстро угасало, и вскоре они исчезли из виду.
Он задумался о том, как долго продержатся здесь их тела. Успеют ли они сгнить, мумифицироваться, испарится ли их материя? Смогут ли их атомы распасться под воздействием иных физических законов этой вселенной? Или их поглотит и уничтожит Большое Сжатие, которое, как обещал Корнелиус, уничтожит эту вселенную, как и все остальные?
Тела медленно поплыли прочь, слегка покачиваясь. Они достигли предела длины троса, а затем снова притянулись друг к другу и мягко столкнулись, как будто их конфликт продолжился в этой ослабленной форме даже после смерти. Возможно, так оно и было: их призраки, запертые во вселенной, которая им не принадлежала, могли преследовать только друг друга.
Неважно, Мейленфант. Пора двигаться дальше.
Рюкзак, он же реактивный ранец солдата, явно изготовленный по военным стандартам, был значительно более продвинутым, чем оборудование Бутстрэпа.
Там был источник питания — легкие батареи, которые должны были прослужить гораздо дольше, чем собственные батареи Мейленфанта, — внушительный запас сжатого воздуха, простой регенератор воды и пищевые капсулы, которые, судя по всему, предназначались для установки в специальные гнезда в шлеме солдата. А еще там был медицинский набор с простыми средствами для оказания первой помощи в полевых условиях. В модуле жизнеобеспечения даже имелось легкое аварийное укрытие — тканевый надувной пузырь на молнии.
Внезапно Мейленфант почувствовал, что его жизнь продлилась — пусть и не на неопределенный срок, но по крайней мере еще на несколько часов. Он сам удивился тому, как много это для него значило.
Мейленфант забрался в укрытие вместе с Эммой и застегнул его вокруг себя. Оно было достаточно просторным, чтобы он мог вытянуться во весь рост. Самонагревающаяся ткань была тонкой и полупрозрачной, оранжевого цвета, но благодаря небольшому внутреннему фонарю стены казались прочными. Мейленфант почувствовал огромное облегчение, отгородившись от бессмысленного расширения Вселенной, словно эта хлипкая аварийная палатка могла защитить его от вселенных, которые трепыхались и схлопывались за ее стенами.
Когда давление и температура пришли в норму, он снял шлем и принюхался. Воздух был металлическим, но вполне пригодным для дыхания.
Он стянул перчатки. Повернулся к Эмме, открыл ее шлем, осторожно снял его и отбросил в сторону. Обгоревшая щека Эммы была холодной на ощупь, но он чувствовал пульс и видел, как изо рта у нее вырывается пар.
Он нашел время, чтобы нежно поцеловать ее. Затем воспользовался соской в своем шлеме, чтобы напоить ее апельсиновым соком.
Попытался обработать раненую ногу Эммы. Ему не понравилось то, что он увидел под импровизированным жгутом. Кровь и плоть, подвергнутые воздействию вакуума, застыли, неповрежденная кожа стала стекловидной. Но, по крайней мере, она не умерла от потери крови, подумал он, и, похоже, не испытывала боли. Он обработал рану, как мог.
— Мейленфант?
Этот звук, совершенно неожиданный, заставил его ахнуть и обернуться.
Она проснулась и смотрела на него.
Маура Делла:
Жизнь на Капитолийском холме стала намного тяжелее, даже без протестующих. А скандирование протестующих, культовых групп и других недовольных граждан на улицах снаружи, всегда вызывавшее раздражение, стало постоянным отвлекающим фактором. Временами — даже здесь, за слоями закаленного стекла, — она слышала крики боли, звон бьющегося стекла, дымный треск выстрелов из стрелкового оружия, хлопки и грохот гранатометов.
Маура считала, что сейчас в коллективном сознании американцев происходит что-то глубинное и тревожное. Она всегда исходила из убеждения, что американцы любят воображать себя чуть-чуть возвысившимися над общей человеческой массой. У американцев самая устойчивая политическая система, лучшие технологии, самая сильная экономика, самый выдающийся национальный характер и дух. Конечно, это по большей части миф, но не самый плохой, если говорить о национальных утопиях, и Маура знала, что вера американцев в себя исторически превращала их в позитивную силу в мире.
Но была и обратная сторона. Когда дела шли плохо, когда миф о превосходстве и компетентности подвергался сомнению, американцы начинали искать кого-то или что-то за пределами своей страны, на кого или на что можно было бы свалить вину за свои проблемы. И что бы ни происходило в мире, всегда находились те, кто винил во всем правительство.
Справедливо. Но как, черт возьми, ей сосредоточиться, когда вокруг творится такое?
Но, конечно, она должна была сосредоточиться.
Как и не обращать внимания на другие неудобства, появившиеся после событий в Неваде. Например, на то, что ей не разрешалось пользоваться электронной почтой, ксероксами, сканерами и даже механическими печатными машинками и копировальной бумагой. Все государственные дела, связанные с Бутстрэпом и "синими" детьми, теперь велись с помощью рукописных заметок: в единственном экземпляре, который получатель должен был уничтожить после использования.
Даже ее личный дневник, строго говоря, теперь был вне закона.
Подавленная, она взяла со стола первый толстый отчет. Он был написан четким, почти детским почерком, предположительно рукой какого-то сбитого с толку секретаря, давшего клятву о неразглашении. Она пробежала глазами предисловие, в котором содержалась академическая чепуха, призванная прикрыть чью-то задницу: "...не можем дать никаких гарантий в отношении точности этой предварительной интерпретации, которая была составлена в соответствии с мандатом данной группы в качестве руководства для принятия дальнейших решений и т. д.".
Это был отчет от группы ученых из Принстона, которые пытались расшифровать послания, отправленные детьми на Землю. (Она вспомнила, что Дэн Истебо, судя по всему, был в курсе этих предположений, и мысленно сделала себе пометку поручить одному из агентов ФБР выяснить, кто на этот раз сливает информацию.)
Спорадические сигналы представляли собой ультрафиолетовое лазерное излучение, направленное на устаревший астрономический спутник на околоземной орбите. Почему они выбрали именно такой способ передачи, никто не знал, как они раздобыли или сконструировали лазер и зачем вообще решили передавать сообщения. Возможно, все это выяснится после того, как седовласые академические мужи из Принстона и других мест разберутся, о чем, черт возьми, толкуют эти ребята.
Само сообщение представляло собой текст, закодированный с использованием ASCII, английского и других естественных языков, а также математических символов. Однако текст на естественном языке, казалось, не имел особого отношения к математике, которая сама по себе была полна символов и отсылок, о значении которых ученым приходилось догадываться.
Судя по всему, математические выкладки представляли собой своего рода обличительную речь в адрес фундаментальной физики.
Маура знала, что на протяжении целого столетия теоретики пытались примирить два столпа физики: теорию относительности, эйнштейновскую теорию гравитации, и квантовую механику, теорию субатомного мира. Считалось, что эти две теории являются лишь частью более глубокого понимания, которое ученые называют квантовой гравитацией.
Невозможно дать определение теории, которой еще не существует, — напыщенно заявили авторы доклада. Тем не менее большинство теоретиков полагали, что квантовая парадигма более фундаментальна, чем релятивистская. Однако предположения детей противоречат этому...
Маура продолжила читать. Возможно, дети имели в виду, что фундаментальные частицы — электроны, кварки и т. д. — на самом деле являются дефектами пространства-времени, разрывами в его ткани. Например, положительный заряд может быть устьем крошечной кротовой норы, пронизанной электрическим полем, а отрицательный заряд — ее устьем с другой стороны. Поток поля через кротовую нору выглядит со стороны как источник и сток заряда. Сам Эйнштейн размышлял в этом направлении еще сто лет назад, но не смог ни доказать свою гипотезу, ни развить теорию до удовлетворительного для себя уровня.
Как бы то ни было, похоже, Эйнштейн не зашел достаточно далеко в своих рассуждениях. Дети, судя по всему, имели в виду, что частицы следует рассматривать не только как петли или складки в пространстве, но и как складки во времени. Такая складка неизбежно создает замкнутую времяподобную кривую...
Таким образом, каждый электрон — это миниатюрная машина времени.
... Это имеет очевидные последствия для теории причинности. Свойства элементарной частицы будут определяться измерениями, которые могут быть проведены над ней только в будущем. То есть, существует граничное условие, которое в принципе ненаблюдаемо в настоящем... Представьте себе скакалку, — продиктовала какая-то запыленная ученая, изо всех сил стараясь, чтобы ее поняли. — Если покачать ручку, то форма создаваемой волны зависит не только от того, что происходит на возмущенном конце, но и от того, что происходит на другом конце ручки...
В этом мировоззрении именно нарушение причинно-следственной связи порождало неопределенность, знаменитую многозначную нечеткость квантового мира.
И так далее, с ошеломляющей и утомительной длиной.
Она сидела в своем кресле, пытаясь разобраться в понятиях.
Таким образом, окружающий ее мир, привычный твердый мир атомов, людей, деревьев и звезд, даже составные части ее собственного стареющего тела, состоял не из чего иного, как из дефектов пространства-времени. Не было ничего, кроме пространства и времени, переплетенных и свернутых само на себя. Если это так, — подумала она, — то, может быть, нам не стоит удивляться проявлению всей этой беспричинной странности. Это было всегда, просто на слишком мелком уровне, чтобы мы могли это увидеть, слишком туманно, чтобы мы могли это понять.
Но возможно ли это?
Просто прими это как данность, Маура. Конечно, важно понять, почему дети пытаются донести это до нас.
... Возможно, дети пытаются преодолеть пропасть в понимании между нашими терпеливо выстроенными, но неполными теориями и их собственным, по всей видимости, инстинктивным или парадоксальным знанием о структуре мира. Возможно, они хотят, чтобы мы на более глубоком уровне осознали, что с нами произошло — или, возможно, что с нами произойдет в будущем...
Значит, это предсказание.
Или угроза.
Маура поежилась, несмотря на духоту в кабинете.
Просматривая расшифровку, Маура наткнулась на обрывки простых фраз, перемежавшихся со всеми этими сложными рассуждениями: — Нам здесь хорошо. Пожалуйста, передайте нашим родителям, что нам не жарко, не холодно и не голодно, а в самый раз, и что нам очень весело прыгать по Луне, как на большом батуте... — Вы не должны были делать то, что сделали, когда сбросили на нас эту огромную бомбу. Это нас просто взбесило, вот и все. Некоторые из нас хотели вернуться и сделать вам так же больно, но Анна сказала, что мы не должны этого делать. И на самом деле вы не виноваты в том, что в глубине души переживали за нас, даже если не знали, как это показать, и...
Отчет ребенка из летнего лагеря, пересланный с Луны с помощью ультрафиолетового лазера, перемежался теоретическими выкладками по физике, настолько сложными, что даже группа нобелевских лауреатов не смогла бы в них разобраться. Ее сердце сжалось еще сильнее.
Хотя это пугало ее до смерти.
Она закрыла отчет и бросила его в высокотемпературную печь для сжигания документов, которая тихо гудела под ее столом.
Последний отчет в ее стопке был помечен маркером как документ высшей степени секретности. В нем говорилось о том, что новая лунная база НАСА в кратере Тихо будет использоваться как плацдарм для проникновения в таинственный детский лагерь.
Детей, которых готовили в качестве "троянских коней", проверяли на синдром "синих" еще до того, как они научились говорить или ходить. На тот момент было отобрано более сотни детей, все они были младенцами или дошкольниками. И теперь их подготовка была направлена на достижение одной-единственной цели: воспитать в них преданность Земле, дому, родителям. Их обучали, приучали к дисциплине, стимулировали привязанность, формировали все виды поведенческих установок, какие только могли придумать психологи, — как ментальных, так и физических. Они даже привлекли специалистов по рекламе.
Никто не знал, что сработает с этими детьми, которые, в конце концов, станут умнее любого из тех, кто работает с их головами. Со временем, когда они подрастут, эти установки проверят на практике, а отобранных кандидатов подвергнут различным симуляциям.
Маленькие подопытные кролики, — подумала Маура, — которых запускают в лабиринты с границами, созданными из преданности, принуждения и страха.
Цель состояла в том, чтобы к пяти-шести годам отобрать финальную группу из семи-восьми человек, а затем отправить их на Луну и предложить "синим". А потом сделать так, чтобы новые друзья "синих" предали их.
Она дошла до списка младенцев-кандидатов. Одной из них была Билли Тайби: дочь Билла Тайби, который тысячу лет назад обратился за помощью к Мауре, и Джун Тайби, погибшей во время неудачной попытки штурма Круутни, а также сестра Тома, одного из детей, улетевших на Луну и навсегда потерянных для скорбящего отца.
Как будто мы мало сделали для этой семьи.
Маура еще не совсем успокоилась. Она считала, что это война против наших собственных детей. И мы используем против них все грязные методы, которые придумали за миллион лет ведения войны против самих себя.
Но она знала, что должна снова забыть о своей совести.
Детей на Луне, что бы они там ни делали, нужно было понять, контролировать, остановить.
Любыми необходимыми средствами.
В любом случае, если это действительно последние дни человечества, то, по крайней мере, мы остаемся верны самим себе. "Боже, помоги нам всем", — подумала она, отправляя отчет в мусоросжигатель.
Рейд Мейленфант:
