— Генрих!
— Пистолет! — страшно прохрипел Генрих, наваливаясь на руль — Пистолет!
Мы как раз проезжали мимо стрелка — очередной выстрел оглушил меня и обдал жаром, но пуля свистнула куда-то над головой. Я ухватил из кобуры на боку Генриха парабеллум. Стрелять я умею, хоть и не скажу, что мастер в этом деле. Но пистолет знакомый.... Предохранитель, так... в стволе есть патрон? Есть!
— Быстрее!!! Стреляяяяй! — страшно хрипел Генрих. Машина еле ползла, буксуя на бровке, до льда под ложечкой медленно, несмотря на истошный вой мотора. Но выстрелы в нас прекратились. Извернувшись, насколько позволял ремень, я вытянул руку и открыл огонь по стрелку, моментально рухнувшему на землю. Попал? Нет? Непонятно, стрелял я не целясь... Я продолжил стрелять по краю откоса, до тех пор пока не кончились патроны в магазине. Повернулся, и увидел, как Генрих, с жутко перекошенным лицом дергая руль левой рукой, правой протягивает мне запасной магазин. Господи, Генрих весь в крови! Тут же схватил магазин, заменил, и обернулся как раз вовремя — стрелок вновь показался из-за края откоса — значит, я не попал! Выстрелить я успел раньше, хотя на этот раз наверняка мимо — но это не главное, главное, что стрелок спрятался, а его выстрел ушел куда-то совсем в сторону. Еще раз, туда же, по краю откоса, и еще, еще, еще!
Машина дернулась, и я едва не свернул себе спину, как меня мотнуло. Генрих вытащил воющий 'Вандерер' на дорогу, мы едва не улетели под откос, потом едва не перевернулись, занос — и все, мы ушли за поворот! Мы на дороге, и в нас теперь не попадут — деревья закрывают стрелку прицел!
-Генрих! Мы ушли! Ты спас нас, Генрих! Я...
Договорить я не успел — в кустах впереди что-то затрещало, засверкало, и по машине словно ударил град, что-то выбило дух из груди, перехватило дыхание, швырнуло об спинку сиденья. Машина снова рванула вперед, перед глазами у меня все замелькало. Спустя несколько секунд я немного пришел в себя, вдохнул, удивившись какому-то щекочущему бульканью в горле. Посмотрел вниз и не сразу все понял. По правой стороне кителя расползалось темное пятно. Меня ранили. Второй стрелок, с пулеметом — он изрешетил нам машину — лобового стекла практически нет, через него невозможно смотреть, оно все в дырах и трещинах. Как Генрих ведет машину?
— Генрих? — я попробовал повернуться, и понял, что левая рука у меня словно онемела. Скосив глаза, увидел и на плече такое же темное пятно.
— Малыш... держись... — Генрих хрипел, потом закашлялся и плюнул кровью прямо на приборную доску — Еще... немного... Тянет пока.... Недолго...
— Как ты?! Что с тобой?! Давай остановимся и перевяжем!
— Глупости, малыш... сейчас... я... мотор. Нам прострелили радиатор... и масло...
Я просмотрел на капот — вот дьявол! Из-под капота тянулась полоса пара. Так надолго не хватит!
— Генрих, надо остановиться! Мы так не доедем!
— Вздор... Мы не доедем все равно... надо... дальше уйти... потом ты сам...
Мотор скрежетнул, машину потащило вбок, но Генрих тут же выжал сцепление и перекинул рычаг коробки. Мотор заглох, и мы покатились дальше только за счет запаса скорости. Еще немного, еще... все. Машина остановилась.
— Малыш... возьми пистолет и карабин... и... иди...
— Генрих! Ты что, я не брошу тебя тут!
— Иди... Конец... Медведь...
Он закашлялся, брызгая алыми каплями, и вдруг обмяк, словно открыли клапан, державший давление.
-Генрих...? — и мне самому стало стыдно — чего спрашивать, все ясно и так. Я посмотрел на него внимательнее — Боже, как же он вообще смог вести машину? Вся грудь залита кровью, я вижу не меньше трех отметин от пуль... Генрих... ветеран, спортсмен, и такой печальный конец! За что, для чего все это?
Из-под капота потянуло горелым маслом. Вот еще не хватало... вряд ли, конечно, загорится, но сидеть тут мне нельзя. Попытался отстегнуть ремень, одной правой рукой, сунув пистолет за пазуху, и когда почти удалось освободиться, как-то неловко шевельнулся — и тут словно вернулись чувства в онемевшее тело. И первой вернулась боль. Боль словно заполнила всю грудь, у меня потемнело в глазах. Зашипев, я буквально выпал из машины, и на некоторое время потерял сознание.
Очнувшись, я попытался встать. Получилось плохо, поднялся на колени, прислонившись к переднему колесу. В глазах снова потемнело, и я опять впал в полубессознательное состояние. Придя в себя, я услышал по ту сторону машину какое-то шевеление. Испугавшись, схватился за пистолет, и как мог, постарался выглянуть из-за машины, готовый стрелять в любой момент.
Какова же была моя радость, когда я увидел парня в нашей форме! Выглядел он испуганно, мундир в чем-то перепачкан, в руках карабин, которым он настороженно водит. Увидел меня и замер, глядя с раскрытым ртом. Ах, черт! Ну конечно! Эта наша форма... точнее, совсем наша, чешская. Еще во Франции были инциденты. Он, наверное, принял меня за русского.
Я постарался улыбнуться парню, и, опираясь целой рукой с пистолетом о капот, выпрямился, чтобы ему стала видна повязка со свастикой.
Вдруг лицо у парня стало злое, он оскалился, вскинул карабин. Мне прямо в лицо сверкнула вспыш...
* * *
Боец Семенов
Дневка прошла замечательно — то есть спокойно. Тревоги, конечно, никуда не делись, но поели, поспали, сил набрались и дальше двинулись тогда, когда немцы по дорогам должны были ездить куда как в меньших количествах, да и местные тоже уже по домам сидели. Чуток этого тихого времени и стоило использовать на всю катушку.
Собрались уже привычно и быстро и повел красноармеец свое помятое и побитое, но победоносное войско по проселочной лесной дорожке. Шли быстро, но с опаской, не бренча, не топоча и слушая во все ухи, глядя во все глаза, готовые тут же заныкаться в лесу.
Грохот близких выстрелов ударил по ушам и нервам, ажно все вздрогнули, когда совсем рядом забабахало вперекрест. Боец тут же маханул рукой и все дружно маханули с дороги в кусты, ощетинились стволами.
Кто и в кого стрелял было совсем непонятно, почему-то Семенов решил, что лупят из винтовки — и по характерному звуку — скорее всего из самозарядки и пистолета, потом это безобразие причесал длинной очередью автомат (а больше некому — у пулемета звук совсем иначе идет, что красноармеец по своим наблюдениям знал твердо, довелось послушать и тех и этих).
Оглянулся, увидел вопрощающие взгляды товарищей и сам себе удивился, что за какие-то доли секунды успел сам с собой поспорить, потому как решать надо было срочно — то ли утекать долой в лес, то ли вмешаться. И в том и в другом случае было и хорошее и плохое, и это моментально Семенов взвесил. Убежать — оно безопаснее и спокойнее. Но тут рядом идет стрельба, очень может быть — что свои. Своим — надо помочь, это боец знал твердо. Хотя больше хотелось убежать, в этом-то красноармеец себе признался, но поборол это желание. Не без труда, но поборол.
А потом и возможность бежать пропала, когда в клубах пара, пьяными загогулинами, словно сошедший с рельс паровоз, по дорожке прокатился неожиданно тихо серый здоровенный немецкий автомобиль. Слышно было, как он фырчит чем-то внутри себя, шлепает по дороге спущенным передним колесом — и только. Даже неопытному в технике Семенову почему-то сразу показалось, что бибика эта свое отъездила, да и седоки тоже готовы — хотя из-за бившего из машины не то пара, не то дыма видно было плохо, но то, что ветровое стекло в это открытой таратайке продырявлено вдрызг, а немцы — оба двое — залиты кровью, словно порось у неудачливого свинокола, само по себе было красноречиво. Все тише и тише машина прошлепала мимо группы в кустах и встала совсем близко — метрах в пятидесяти, все-таки скатившись с дороги.
Первым хотением было бежать к автомобилю, но тут Середа сделал круглые глаза, ткнул пальцем в ту сторону, откуда приехал расстрелянный тарантас и Семенов спохватился — те, кто обстрелял, сейчас кинутся за своей добычей и столкнутся с группой зрителей в кустах. Состояние у всех нервное, может кончится плохо. Оружие есть у всех и с предохранителей снято. Потому боец ткнул указательным пальцем в Лёху и Жанаева, потом махнул рукой туда, где остановился автомобиль, а Середе кивнул, чтоб затаился артиллерист, слился с растительностью. Очень вовремя кивнул, потому как тут же на дороге появилось два силуэта, бегущих оттуда, где пальба была. Почему-то Семенов ожидал именно такого — были оба этих силуета в привычной советской военной форме. Глянул назад. Бурят с потомком шустро сдернули с места, но грамотно это сделали — только кусты чуточку шелохнулись.
А эти, что бежали по дороге, не таились, то ли глупые, то ли посчитали, что безопасно уже. Бежали плохо, тяжело, через силу, то ли вымотались, то ли — что скорее — не жрали давно толком. Тут Семенов порадовался своей наблюдательности — у одного — того, что слева — в руках была винтовка Токарева, второй — судя по виду — командир — хотя и бежал с пистолетом в руке, но за спиной болтался именно автомат со здоровенным круглым диском. Этот командир удивил своим видом, когда подбежал поближе — словно с витрины военторга, прямо, сопляк-сопляком, совсем мальчишка, но форма вся на нем сидит прекрасно и какой-то чистенький весь, вот боец с винтовкой — тот нормальный и потрепанный и помятый, а этот — даже сапоги блестят и фуражка комсоставовская, щеголеватая — с ремешком под подбородок, устав ходячий, а не человек. Середа, незаметно подобравшийся поближе, ткнул в подошву семеновского сапога. Боец обернулся, взгляд артиллериста прямо вопил о чем-то. Но тут бегущие поравнялись, так же трусцой поскакали дальше, а Семенов понял, что имел в виду Середа — Лёха-то в немецкой форме! Забыл совсем, из головы вылетело, но это было серьезно, потому красноармеец крикнул в спину странной парочке на дороге:
— Стой!
Те, разумеется, и не подумали вставать мишенями, а метнулись на другую сторону и залегли там в кустах.
— Стою, хоть дой! — грубовато ответил тот, что с самозарядкой. Хриплый такой голос, сумрачный. Настороженный такой, но зато стрельбы нет, это уже хорошо, это просто замечательно, это самое главное сейчас.
— Вот еще доить тебя не хватало! Давайте без глупостей, здесь бойцы рабоче-крестьянской красной армии. Вы кто? На всякий случай — у нас тут пулемет, так что поспокойнее давайте — отозвался немного отползший Середа, показав, что тут несколько человек. С пулеметом.
— Чего надо? — спросил хмурый голос.
Это немного смутило. А действительно — чего надо-то? Шли себе, никого не трогали, а тут вона как! Надо было в первую голову, чтобы не выскочили они на переодетого потомка, тогда бы кончилось все худо. А дальше-то что?
Там, где остановилась машина, бахнул неожиданно выстрел, кто-то из винтовки врезал. Почему-то подумалось, что это Лёха бабахнул. Чуточку выстрел от немецкого карабина от родной винтовочки все-таки отличался, сейчас показалось, что немецкий карабин голос подал. Спроси кто Семенова — как он отличал, вряд ли бы и слова нашел, а вот уши — те четко понимали кто бахает, навострились.
— Так чего надо-то? — уже более нервно спросил хмурый голос.
— За вами хвосты подчищаем, не добили вы, видно, нашим приходится — отозвался Середа.
— Я — лейтенант Берёзкин, со мной ефрейтор Бендеберя. Назовитесь!
— Бойцы Семенов, Середа и Жанаев.
— Старший ко мне, остальные на месте! — приказал лейтенант из кустов.
— Не годится — несколько развязно, но твердо ответил Середа.
— Ваши предложения? — немного растерявшись, но удержавшись в командном тоне спросил лейтенант.
— По одному человеку на дорогу с каждой стороны.
— Принято! — после пары секунд раздумый и перешептывания согласился командир.
И не торопясь, отряхивая веточки и листики с бриджей вышел на середину дорожки. Семенов не успел толком ничего сказать, а Середа, так же неторопливо поднялся и вышел навстречу. Ну, в общем, правильно, язык у артиллериста подвешен получше, а вот пулеметом прикрыть и наказать — тут Семенов справится, тем более, что две руки, как — никак и обе целые. Да и заметил боец, где мужик с самозарядкой улегся, если что — не промажет. А вообще — похоже, что свои, такие же окруженцы, только вот у них командир, да засаду сделали неумело, грубая засада-то получилась.
Двое на дороге оглядели внимательно друг-друга, тихо обменялись несколькими фразами, поглядывая по сторонам, после чего лейтенант махнул своему напарнику рукой и ефрейтор с нелепой фамилией тоже вылез из кустов, а за ним на дорогу вышел и Семенов, держа тяжеленный пулемет наперевес.
Поздоровались, обменялись церемонным рукопожатием и, не мешкая, пошли к тому месту, где стояла машина, по дороге успев, правда, предупредить, что один из группы одет в немецкое, на что оба новых знакомца посмотрели явно косо, но говорить ничего не стали.
Семенов же мучился диллемой, которая сейчас крутилась у него в голове. (Если б он знал, что его мысли так мудрено можно назвать — удивился бы всерьез и — может даже чуточку и возгордился бы). С одной стороны — вот командир РККА, ему можно сдать Лёху и выполнить, таким образом приказ покойного взводного. С другой — этот лейтенантик был какой-то невсамделишный, игрушечный, что ли. Вот словно его только что в магазине купили, даже хрусткий целлофан не развернули. Боец не был совсем уж диким и в универмаге городском видел как кукол продавали, вот все они были такие краснощекие, нарядные и завернуты в прозрачную пленку. Чтоб пыль на них не садилась. И почему-то очень напомнили этого лейтенантика. Хорошенький такой, аккуратный до невозможности.
Видно было, что это совсем еще мальчишка, свеженький выпускник этого года, совершенно без жизненного опыта, зато книжный такой, начитанный, и потому весь в идеалах и очень правильный. При этом очень было похоже на то, что сухощавый и тонконогий в тугих своих обмотках ефрейтор с невыразимой фамилией скорее тут старший или главный. На взгляд Семенова — он вполне в отцы годился, откуда такой старый в армии взялся, непонятно, резервист, что ли. Не меньше сороковника ему. И это мешало вот так сразу взять и выложить все, что про потомка должно было заявить при встрече со своими
Тяжелая немецкая машина стояла перекосившись, пар от нее валил уже не как от паровоза, а скорее как от забытого на печке чайника, на водительском сиденьи, не по-живому обвиснув на перекинутом через живот ремне сидел не пойми кто — опять не привычная была форма, не немецкая, а светловатая, горохового странного цвета, густо залитая кровищей, второй немец — в такой же странной форме валялся рядом. Лёха, словно охотничий пес в норе рылся в багажнике, а Жанаев и тут вылез из кустов сбоку только когда убедился, что — свои.
Семенов заметил, что ефрейтор как-то ощетинился, как только увидел немецкую форму на потомке, словно кот, встретившийся нос к носу с собакой. А лейтенант наоборот как-то по — детски обрадовался и поднял сжатый кулак, сказав: 'Рот фронт, камерад!', видать сгоряча подумал, что это — немец, из тельмановцев. Перебежчик-коммунист.
Лёха высунулся из багажника, удивленно поглядел на радостного офицера и кивнул головой, вроде как приветствуя, после чего, отдав дань официальным мероприятиям, спросту заявил Семенову:
