Потом снова хрип дыхания, перемежающиеся порывами ветра маты и секущая лицо поземка.
С помощью всезнающего гарнизонного коменданта, у которого было множество осведомителей среди офицерских жен, Бугрова нашли и повязали довольно быстро.
— Пшел! — выдал ему здоровенного пенделя помощник, Витька кубарем загремел по лестнице и через час предстал пред светлые очи командира.
Впрочем, были они далеко не светлые (после полового акта у адмирала) и командир принялся мордовать старшину по полной программе.
— В самоходы у меня ходить! — вскочил он в центральном со своего кресла и хряп — хряп, — содрал с Витьки старшинские лычки.
— Чужих баб, трахать?! — поднес к Витькиному носу кулак. — Сгною! Старпом, пиши записку об арестовании!
Спустя еще час, облаченный в робу и распоясанную шинель с сапогами, бывший старшина, утирая сопли, понуро брел на гарнизонную гауптвахту в сопровождении безмятежно насвистывающего Пузина.
— Топай, топай, лишенец, — время от времени подгонял каплей арестованного и лапал руками болтающуюся у колен кобуру
— Однако! — ознакомившись с предъявленным ему литературным перлом старпома и выслушав короткий Пузина, восхитился помощник коменданта. — Однако! — повторил он и посадил Витьку в одиночную камеру без выводки.
А после отсидки, где Бугров немеряно занимался строевой и зубрил уставы — все в воспитательных целях, начальство посовещалось (флотские командиры орут много, но вообще-то отходчивы), решило не губить молодую жизнь и вместо дисбата списало Бугрова на бербазу. Что б служба раем не казалась. А там его, как достаточно грамотного и поднаторевшего во флотских науках, определили в свинарник, к самому мичману Осипенко. Весьма колоритной и влиятельной личности.
— Тэ-экс, встретил вновьприбывшего, сам похожий на хряка, начальник подсобного хозяйства. — Теперь у тебя будут самоходы только к чушкам, усек? — и пристально на него воззрился.
— Ага, — сглотнул застрявший в горле ком Витька и с готовностью кивнул чубатой головой.
Вечером, когда мичман, загрузив в личные "жигули" очередного молочного поросенка, убыл на банкет к очередному начальнику, местные аборигены, все как на подбор "Тофики" и "Рафики", решили прописать бывшего старшину в кубрике и надавать ему банок.
Но не тут-то было. Здоровенный турбинист раскидал всех по углам, а самому старшему прилюдно набил морду, в воспитательных так сказать целях.
Наутро об этом узнал Осипенко и тут же пригласил новичка к себе в кондейку.
— Могешь, могешь, — ласково потрепал он Витьку по плечу. — А то распустились, понимаешь азияты. Будешь у них старшим. И чуть что, сразу в морду. Оне токо это и понимают.
— В морду так в морду, — пожал плечами Витька и вплотную занялся воспитанием вверенного ему личного состава. А поскольку еще с курсантских времен знал, что работа делает из обезьяны человека, заставил пахать свободолюбивых сынов гор и степей, с подъема и до отбоя.
— Вах, какой злой натшальнык, перешептывались те между собой. — Травка не курыт, по маме ругаится. Сапсем шайтан, падла.
Через месяц свинарник блестел как котовы яйца, а его питомцы усиленно набирали вес и плодились.
— Могешь, могешь, — сказал мудрый Осипенко и на широких плечах Витьки снова зазолотились старшинские лычки.
Впрочем, дослуживать в свиной компании он не собирался и сразу же накатал рапОрт командованию. Мол, так и так — исправился, прошу вернуть на родную лодку.
Но не тут-то было. Бумага вернулась назад с резолюцией командира "хрен тебе!".
Вот тут-то Витька и решил отомстить страшной местью. А поскольку в душе был романтиком, заклеймил зады свиней именами любимых начальников.
Самый крупный хряк — производитель красовался наколкой "Капитан 1 ранга Охлобыстов, потом шли замполит со старпомом, и вот сегодня старшина сделал борова Ваську капитан-лейтенантом Пузиным.
— И обращаться к ним только по званию! — выстроив своих, теперь уже просвещенных азиатов напротив загородок, — ткнул старшина пальцем в хмурого Охлобыстова, которого накануне укусил приревновавший его к молодой свинке старпом.
— Понятно?!
— Точно так, насяльника! — дружно гаркнули те в ответ. — Панятна!
— То-то же, — неспешно прошелся перед коротким строем Витька. — Вольно, джигиты, разойдись.
И жизнь потекла по накатанной колее.
Днем Бугров жучил и гонял своих подчиненных, в обед вместе с ними наворачивал сочные шашлыки или отбивные, (неправда, что сыны пророка не кушают свинину. На флоте кушают и еще просят), а по вечерам валялся на койке и под гитару исполнял матерные песни про Садко заморского гостя.
А еще он любил слушать рассказываемые хачиками анекдоты. Особенно один, как их отцы делятся, где и кем служат их сыновья.
— Мой сын падыводник! — весело щуря узкие глаза, певуче тянет очередной рассказчик. — В сэкрэтной части на падводе ездит.
— А Мой летчик! — изменяет он голос. — Лет ломам далбит на Сэвэре.
— Га — га— га! — весело смеются слушатели и Витька вместе с ними.
Но все хорошее, когда — нибудь, да кончается.
Кончилась и служба "бугра", так его звали матросы, на подхозе.
В славную своими делами базу, нагрянула высокая комиссия из Генштаба. Так сказать, для распространения опыта.
Сухопутных генералов покатали на подводном крейсере, показали им так любимый строевой смотр, тумбочки и кровати в казармах, ну, и как водится, один из лучших в Вооруженных силах подхоз, с теплицами и оранжереей.
А когда довольные проверяющие, под армянский коньяк, в одной из оранжерей с цветущими орхидеями похряпали зеленого лучка и огурчиков, зажевывав их нежными эскалопами и признали, что не только Соловецкие монахи могли выращивать такую благодать, сам командующий сопроводил их в блистающий чистотой свинарник.
— Щелк, щелк, щелк, — заклацал блицем своего фотоаппарата, прихваченный по такому случаю корреспондент "Красной Звезды". Такие снимки!
А потом один из генералов наклонился к ближайшей загородке и громко прочитал на спине с любопытством уставившегося на него хряка "Капитан 1 ранга Охлобыстов!"
Ну, дальше была немая сцена, как в гоголевском "Ревизоре". С той лишь разницей, что она быстро превратилась в озвученную. И с весьма колоритными выражениями. Приводить их я не буду.
Следующее утро Витька встречал на жестком самолете* гауптвахты
— Да и хрен с вами, — сладко потягивается он, глядя в зарешеченное окошко.
— До ДМБ всего ничего. Вон и с крыши уже капает.
Примечания:
Обрез — обрезанная наполовину металлическая бочка, исполняющая роль урны.
Шильница — плоская морская фляга для ношения спирта.
Фильма — он же фильм (жарг.)
Самоход — самовольная отлучка (жарг.)
Режимная зона — зона радиационной опасности, в которой стоят атомные подводные лодки.
КДП — контрольно-дозиметрический пункт.
Комдив раз — командир дивизиона движения (жарг.)
Шило — лодочный ректифицированный спирт (жарг.)
Спич — короткая проникновенная речь. Культивируется у офицеров флота
Западная Лица. Декабрь 1980.
"День Нептуна"
Третий месяц крейсерская подводная лодка Северного флота по натовской классификации "Танго", находится на боевом патрулировании в Северной Атлантике.
Днем, неслышной тенью она скользит в пучинах, а по ночам всплывает для вентилирования отсеков и подзарядки аккумуляторов.
Допущенные в рубку счастливцы, напиваясь в ней до одурения сигаретным дымом, мечтательно взирают на висящий в бездонном небе золотистый диск луны и мохнато мерцающие оттуда звезды.
Потом грохот дизелей и вой отсечной вентиляции разом замирают, кругом слышна вселенская тишина, нарушаемая командой вахтенного офицера "Всем вниз! Срочное погружение!
Часы сменяются сутками, сутки неделями.
При подходе к экватору температура воды за бортом достигает двадцати восьми градусов, и солнечные лучи падают практически отвесно. Бескрайняя гладь океана пустынна, и лодка кажется затерянной в нем песчинкой.
Теперь практически все время она идет в надводном положении, и счетчик лага* исправно отсчитывает оставленные позади мили.
По ночам, когда в усеянном мириадами звезд небе появляется круглая луна, свободные от вахты выбираются из душных отсеков и с разрешения командира располагаются на кормовой надстройке, наслаждаясь свежим воздухом и ночным бризом. В нем порой возникают неведомо откуда прилетевшие запахи травы и цветом и морякам снова хочется видеть землю.
В один из дней в дверь каюты командира корабля Туровера раздается стук, она плавно отъезжает в сторону и на пороге возникают старпом Котов с помощником Майским.
— С чем пришли? Присаживайтесь, — кивает капитан 2 ранга на диван и вопросительно на них смотрит.
— Послушайте, Иван Васильевич, вы пересекали раньше экватор? — усевшись, вытягивает длинные ноги Майский.
— Нет, — отвечает Туровер. — Не доводилось.
— И я тоже, — улыбается помощник. — А вот Глеб Романович, — кивает на старпома, здесь бывал и предлагает устроить праздник.
— Ну да, так сказать соблюсти традицию, — делает значительное лицо Котов. — Я тут поговорил с командой, на экваторе были только механик, кок и наш замполит Лисицын.
— Кок? Интересно, а я и не знал, — высоко вскидывает брови Туровер. — Так говорите соблюсти традицию? Ну что же, я за, тем более, что она морская. Кто займется организацией?
— Мы с Лисицыным, — хлопает себя по колену старпом. — Как уже крещеные.
— Ну-ну, валяйте, — согласно кивает командир. Только я слышал там предусмотрено купание, так с этим поосторожней, кого-нибудь не утопите.
— Обижаете, — делает начальственное лицо Майский, и депутация величаво удаляется.
С этого момента на корабле начинаются активные приготовления к празднику.
Боцман со штурманом и интендантом выделяют местным умельцам паклю, ветошь цветные карандаши и краски, механики колдуют над изготовлением царственных атрибутов Нептуна, а Котов, с Майским и Лисицыным уединяются в каюте и разрабатывают сценарий действа.
Его решено организовать в точке пересечения нулевого меридиана и, как говорят, по полной программе.
В эту точку, расположенную над разломом Романш*, "Танго" приходит на восходе солнца, о чем штурман экспрессивно оповещает всех по боевой трансляции. Потом на палубу выбирается боцкоманда и готовит надстройку к празднику.
Для этих целей в кормовой части субмарины вооружаются леера*, на палубу выносится разножка для командира и пара картонных ящиков, а к одной из швартовых уток, боцман крепит пеньковый штерт* с прикрепленным к нему брезентовым ведром.
Потом звучат колокола громкого боя, и все свободные от вахты приглашаются наверх для встречи Нептуна.
— Весело переговариваясь и подталкивая друг друга, бледные от долгого плавания подводники поднимаются по шахте входного люка в рубку, затем звенят тапочками по трапу вниз, выбираются из узкой двери на палубу и рассредотачиваются вдоль лееров. Чуть позже оттуда же появляется командир и торжественно усаживается на разножку.
Вслед за этим старпом, обращается к зрителям и сообщает, что в связи с пересечением экватора, на корабль прибыл морской царь Нептун.
— Ура!! — восторженно орут моряки, и парящий в небе фрегат*, взмывает еще выше.
Одновременно с этим в корме щелкает люк седьмого и оттуда неспешно выбирается Нептун, в сопровождении многочисленной свиты. На нем ослепительно сияющая, сооруженная из картона и фольги корона, на мощном торсе рыбачья сеть, а в руке трезубец. За повелителем морей, кривляясь и корча рожи, следуют две, с кудельными волосами, довольно смазливые русалки, несколько, с подбитыми глазами пиратов и другая морская нечисть.
Остановившись перед командиром, Нептун вскидывает вверх трезубец, наступает тишина и он вопрошает, что это корабль и куда следует.
— Сие судно потаенное, — встает с разножки Туровер. — Флота российского, а идет по служебной надобности.
Этот ответ царя вполне устраивает, морской владыка величаво кивает и, приняв подношения в виде двух ящиков со сгущенкой и воблой, разрешает команде плыть дальше.
Затем начинается процесс крещения, командир окропляется забортной водой, а всем остальным пираты опрокидывают на голову, по целому ведру. На палубе хохот, свист и улюлюканье.
— Ну а теперь, ваше величество, я приглашаю всех на пир, — говорит улыбающийся Туровер Нептуну и делает жест в сторону рубки.
Однако продолжить торжество не удается.
— Товарищ командир! — орет с мостика вахтенный офицер. — Метристы* фиксируют приближающуюся к нам воздушную цель! Дальность двадцать, высота пять!
— Всем вниз! — приказывает командир и через минуту палуба пустеет.
Покинув ее последним, капитан 2 ранга гремит клинкетом рубочной двери, потом раздается щелчок задраиваемого люка и субмарина уходит под воду.
— Глубина тридцать метров, осмотреться в отсеках! — разносится по боевой трансляции.
— БИП*, цель удаляется к западу, — следует доклад вахтенного радиометриста.
— Есть, — бросает Туровер, лодка подвсплывает, и наверх скользит штанга перископа.
— Что за черт?! — отшатывается командир от окуляра. Сверху, в объективе перископа мигает огромный выпученный глаз.
— Твою мать, — шипит Туровер впечатывая лицо в пористую резину. — Боцман, срочное всплытие!
Когда старпом с помощником, отбросив тяжелую крышку люка, вламываются в мокрую рубку, в шпигатах которой еще бурлит вода, там, уцепившись за палубную рыбину* лежит хрипящий кок, извергающий из глотки что-то мутное.
— Тарас Юрьевич ты?! — обалдело переглядываются они, затем срывают с переборки бросательный, засупонивают мичмана подмышки и с криком,— принимайте!— бережно опускают вниз.
Спустя полчаса, докрасна растертый спиртом, и принявший изрядную порцию внутрь, кок Хлебойко рассказывает в изоляторе командиру с доктором, что с ним случилось.
Оказывается, приготовив для команды праздничный обед и одурев от жары на камбузе, он решил освежиться, поднялся в рубку и присел там перекурить между выдвижными устройствами.
— Ну а потом меня разморило и я того, задремал, — испуганно косится кок на Туровера. — А очнулся от звона крышки задраенного люка и тут же рванул к ней. Но не успел, лодка стала погружаться, и я сиганул через обвод мостика за борт.
— Молодец, профессиональные рефлексы в порядке, — уважительно говорит доктор, капитан Штейн.
— Вслед за этим я, значится, отплыл в сторону, — продолжает заплетающимся языком Хлебойко, чтоб не затянуло в воронку, а как только наверх выткнулся перископ, сразу погреб к нему и уцепился за головку.
— М-да, в рубашке ты родился мичман, — сдерживает смех Туровер, вспоминая глаз кока в окуляре. — Ладно, давай отдыхай, команду накормят без тебя.
— Спасибо, товарищ командир, — бормочет кок, и изолятор наполняется богатырским храпом.
— Вот что значит старая школа, — говорит в кают-компании Майский, когда все поглощают праздничный обед и обсуждают чудесное спасение кока. — Другой бы на его месте обделался, а Юрьевич шалишь, боролся за живучесть до последнего!
