Сходство было не портретным, но Аля могла бы поклясться, что неведомый живописец изобразил именно ее — в шестнадцатилетнем возрасте. Те же восторженные глаза, длинные русые волосы, приоткрытый рот, а остальное неважно, даже одежду можно объяснить: это всего-навсего стилизованная военная форма...
— Юрка, — пробормотала она, крепко зажмурившись, — неужели это твоя работа?..
Ребенок не ответил, хотя такие выпады он обычно принимал на свой счет. Никто не ответил, лишь жесть продолжала бормотать прямо над головой: скрлл, скрлл, скрлл... Аля открыла глаза. Фреска выглядела значительно моложе остальных вещей в этой комнате, хотя краска начала понемногу облезать от сырости и кое-где отваливалась целыми кусками. Один из этих кусочков, словно острый березовый лист, валялся на полу под стеной. Она подняла его, подержала на ладони, медленно сжала кулак: "Мы с тобой встретимся. Все было неправильно, все пошло не так из-за каких-то мелочей.... Видишь, кого ты нарисовал?.. Только когда это было? За год, за два до нашего знакомства? Ты принес с собой масляные краски и стоял здесь, думая о чем-то своем, а потом начал рисовать придуманное тобой лицо.... Это оказалась я — или кто-то, на меня похожий. Образ из твоего сознания, который ты потом увидел наяву, в части. Наверное, это глупо, мне просто хочется так думать.... Но я верю, что ты меня любил, Юрка, иначе ты не привез бы меня сюда, на свое заветное место. Может быть, ты встречался и с другими девушками, но не здесь, не на этой поляне... такого просто не могло быть".
В Москву она возвращалась, впервые за три года напевая, словно только что в ее жизни что-то сдвинулось от мрака к свету. Пусть совсем чуть-чуть, но сдвинулось.
А потом начались странности.
* * *
Она искала его всюду: в разноликой уличной толпе, среди пассажиров метро, озиралась на каждом перекрестке, ловила чужие взгляды, всматривалась в каждое похожее лицо. Он переехал куда-то из Москвы, потому что однажды, сходя с ума от тоски и одиночества, Аля все же решилась набрать его номер, воровато выписанный из старого "списка оповещения по тревоге", и незнакомый мужской голос приветливо сказал ей: "Голубкины здесь больше не живут". В киоске "Мосгорсправка" запросили точную дату и место рождения, она ответила: "Кажется, ноябрь пятьдесят второго, родился где-то на Байкале", и ее сразу отшили: "Узнайте поточнее и приходите".
А как узнать? В строевой части полка личными делами офицеров занималась на редкость отвратительная тетка-прапорщик, которая однажды, за глаза, назвала Алю "шалавой", за что чуть не схлопотала по морде от Старосты. Идти к командиру было страшно, а добрый замполит развел руками: "Не знаю, Сашенька, и узнать, наверно, не смогу. Дело давно ушло в военкомат, а наизусть кто же помнит? Никого, кроме тебя, это не интересует...". Все прочие попытки так же провалились, даже Леша ничем помочь не смог: "Да ты что, Сашка, никаких данных уже нет, вся документация переделана на Бондаря, ни одной бумажки не осталось. Я посмотрю, конечно, но...".
Иногда девушке казалось: кто-то, безусловно, знает, где и когда появился на свет майор Голубкин, но по каким-то соображениям именно ей, Але, этого не хотят говорить и не скажут, отделываясь общими фразами. Что за соображения? Может, пресловутая "мужская солидарность", сломавшая не одну женскую судьбу в нашем добром и человеколюбивом мире? Или просто нежелание "связываться" с темной историей, давно канувшей в прошлое? Поможешь вот так несчастной молодой маме, а потом тебе же и по мозгам надают за твое милосердие...
Ушел на пенсию Староста, и все сделалось еще сложнее. Аля набрала однажды номер клуба, услышала резкий, почти каркающий голос нового замполита, майора Заварзина (кличка Суповой Набор), и со вздохом повесила трубку. Уж кто-кто, а Заварзин ни с кем возиться не станет. Не умеешь рисовать — шагай на коммутатор. Ах, ты и на коммутаторе ничего не можешь? Тогда что ты вообще забыла в армии, непонятно!.. Сиди дома с ребенком, вари обеды мужу, смотри телевизор, а в войсках домохозяйкам не место.
Она искала. Везде. Миллионы лиц сливались перед глазами в ничто, и даже единственное лицо, на которое можно было смотреть сколько угодно, не подсказывало и не помогало. Оно лишь улыбалось и говорило: "Мама, не плачь, я тебя люблю!", но это была не та любовь, которую искала ее измученная болью душа.
Порой ей казалось, что произойдет чудо, зазвонит в квартире телефон, и родной теплый голос скажет: "Привет, Сашкин, давай встретимся". Поэтому, наверное, все годы, каждый божий день, Аля ждала звонка. На работе, дома, даже в гостях у подруги Тани, везде. Стоило аппарату на тумбочке ожить, она тут же бросала все дела, пулей летела в прихожую, брала трубку и неизменно радостно, на одном дыхании, говорила: "Слушаю!". Но это оказывалась или свекровь, или кто-то из Женькиных друзей, или Татьяна, или вообще случайный человек, который просто ошибся номером...
Аля понимала: страдает не только она, но и муж, который ни в чем не виноват, которому невыносимо сложно подавлять в себе приступы раздражения при виде ее слез, терпеть многодневное молчание, делать вид, что в их семье все нормально и даже просто — называть сына Юрой. Она видела: Женька старается. Ему тяжело, но еще ни разу не случилось такого, чтобы он вдруг сорвался, сказал грубое слово, хлопнул дверью или отказался разговаривать с женой, когда она не разговаривает с ним. Его терпение просто поражало, даже Татьяна не раз говорила, вздыхая: "Мне бы такого мужа, я бы от радости свихнулась".
Женю было жалко. Особенно в начале каждого лета, когда Аля впадала в странное, пустое, никчемное настроение и круглые сутки буквально выла на небо, не в силах сдерживать рвущуюся наружу тоску. Верный муж неизменно был рядом, утешал ее, гладил по голове, говорил, какая она хорошая и как сильно он любит ее — а вот о чем он при этом думал, не знает никто на свете. Может быть, ему было страшно: а вдруг она опять закроется ночью в ванной, но он не успеет проснуться и вытащить ее с того света? Может быть, его мучили кошмары. А может, он устал от вечной горечи, прорастающей сквозь его жизнь, словно раковая опухоль, и думал о том, что молодость — явление временное, а любимым быть все-таки хочется. Но Але — кроме ласковых слов — он не говорил ничего...
Самое страшное на свете — даже не отсутствие надежды, а именно надежда, потому что она сводит человека с ума быстрее любой безнадеги. Аля еще надеялась, и каждая мелочь, которая ей в этом помогала, казалась настоящим знаком свыше. "Таких, как ты, нельзя бросать, — заметила однажды Таня. — Ты слишком цельная личность, для тебя это непереносимо. Я думала, через год ты думать забудешь о своем ненаглядном, а вот поди ж ты...".
Она ждала его звонка до самого переезда в Москву, но он так и не позвонил. Тогда Аля оставила людям, купившим их квартиры, свой новый телефон и снова стала ждать, уговаривая себя, что люди эти — очень хорошие, они не забудут об ее просьбе и все передадут.... Какой был в этом смысл? Передать что-то можно лишь тому, кто ищет. Но тот, кто ищет, найдет искомое в любом случае, это не зависит ни от чьих прихотей. Все просто: если бы он хотел ее видеть, он бы ее увидел.
"Юра, — думала она каждый вечер, засыпая на своей половине кровати в обнимку с плюшевым тигром, — найди меня, ради Бога, найди! Я не могу больше без тебя жить. Мне очень плохо. Меня время не лечит. Позволь хоть раз тебя увидеть, хоть на пять минут, все же будет легче... не откажи мне в этой мелочи".
А маленький Юрка рос рядом, и перемены в нем, которые давно заметил Женя, все еще оставались для Али тайной, потому что о ребенке — как о человеке — она задумывалась не слишком часто. Таково было свойство ее материнской любви, что поделать. И лишь тогда, когда сын неожиданно придумал себе "друга", она впервые забеспокоилась всерьез.
Но сначала, конечно, была история с табличкой и прочие вещи, которые наука никак не объясняет...
* * *
Женя любил гулять с сыном в Филевском парке, особенно той осенью, через месяц после Алиной поездки к башне. Мальчик носился по дорожкам, визжал, зарывался, как щенок, в опавшую листву, собирал камешки, рассказывал какие-то длинные истории без начала и конца, прыгал и вообще — бурно радовался. Отец брел за ним, сунув руки в карманы, и расслабленно думал о том, что жизнь все-таки хорошая штука, парень растет отличный, а жена рано или поздно перебесится, и все пойдет хорошо.
Несколько раз они выходили все втроем, но Аля быстро уставала, начинала ныть и проситься домой, поэтому в тот день, когда все случилось, Женя и Юрка были одни. Стояло солнечное субботнее утро, навстречу попадались парочки, молодые мамаши и тихие старушки, среди деревьев бродили собачники, и все улыбались отцу с сыном, идущим куда-то по своим делам.
— Папа! Вон белка! — деловито сказал Юра, задирая голову и глядя куда-то вверх.
Женя посмотрел. Никакой белки не было, но он кивнул и потрепал сына по макушке. "Наша кровь. У нас в роду все придумывать любили... — подумал он, делая шаг дальше. — Ну, может, не все, а только я.... Какая разница!".
Слева от дорожки, прячась за толстым стволом векового дуба, стояло низенькое, словно приплюснутое строение с плоской крышей. Возле двери темнела старая металлическая доска со словами: "Трансформаторная подстанция Љ 4".
— Домик Бабы Яги! — радостно заорал Юрка.
— А вот ты и не угадал! — Женя поймал его, поднял на руки и сошел с дорожки к зданию. — Смотри, видишь, что написано?..
Малыш смотрел на надпись ровно секунду, потом спокойно повернул в отцу ясное улыбающееся лицо и сказал:
— Транс-фор-ма-тор-ная под-стан-ция номер четыре.
Женя сел. Именно сел, прямо на землю, с ребенком на руках, потому что ноги вдруг отказались его держать. Такого он не ожидал. Мальчик, которому исполнилось два года и семь месяцев, без всякого труда прочел слова, на каких запинаются иные взрослые люди!..
— Юра... — почти жалобно пробормотал счастливый папаша, — ты что, умеешь читать? Нет, ты скажи мне! Или тебе кто-то говорил, что так выглядит трансформаторная будка?
Юрка покрутил головой и стал выцарапываться из рук:
— Пусти! Я сам буду ходить, чего ты меня таскаешь!
Случайная догадка тут, в общем-то, исключалась. Даже сам Женя не знал, что это за здание, пока не увидел табличку, а где такое сообразить крошечному малышу, жизненного опыта у которого буквально кот наплакал?.. Но что это может быть?
— Хорошо, Юра, — держась за сырую стену будки, он поднялся. — Пошли дальше.
На выходе из парка они остановились. У аллеи возвышался нарядный киоск с яркой надписью: "Пончики".
— Юра! А здесь что написано?..
Снова — короткий взгляд, улыбка и совершенно неожиданный, просто шокирующий ответ:
— Да иди ты в баню, галлюцинация!..
Все. Женя был убит. Вытащив дрожащими руками сигареты, он добрел до скамейки, упал и долго, старательно, но совершенно без толку пытался прикурить, удивляясь тщетности своих усилий, пока не понял, что чиркает пальцем не по тому концу зажигалки. Сынуля безмятежно резвился, потом увидел какую-то таксу и рванул к ней с оглушительным воплем: "Собачка!". Несчастное животное мгновенно сорвалось с поводка и пулей улетело в заросли, оставив на лужайке растерянного хозяина.
Юрка вернулся с разочарованной гримасой на лице, неся охапку листьев, сломанный будильник без циферблата, сырую газету и огромную еловую ветвь с шишками:
— Смотри, папа, что я нашел.
Папа посмотрел, оценил и кивнул, навязчиво думая о том, что странное поведение в детстве — это, должно быть, первый признак будущей гениальности. Вот здорово будет: Нобелевская премия, интервью, телевизионщики, всемирная слава и две скромные могилки не переживших такого счастья родителей.
— Сынуль, а почему я — галлюцинация? — робко спросил он.
— Нет, не ты. Это я — галлюцинация! — мальчик весело захохотал.
— Правда? — доверчиво улыбнулся Женя. — Странно, но я тебя прекрасно вижу. Могу даже потрогать. Иди сюда, потрогаю.
— Будешь пытать щекоткой? — Юрка погрозил ему пальцем. — Меня мама вчера пытала, чтобы я раскололся, кто конфеты таскает. Меня этим не возьмешь! Я ей ничего не сказал.
В общем, прогулка закончилась удачно. Аля, услышав рассказ мужа, сильно побледнела, даже схватилась за сердце, но потом, что-то тщательно обдумав, махнула рукой:
— Не может быть. Чудес не бывает.
А чудеса тем временем происходили буквально у нее на глазах. Их было сложно не замечать, но Аля все-таки не замечала, отгороженная от мира тонкой, но прочной стенкой вроде того стекла, что когда-то отделяло в роддоме отца от сына.
Женя (который, наоборот, замечал все) купил в киоске маленькую записную книжку, озаглавил ее "Необъяснимые явления" и начал вести собственную летопись странных фактов, связанных с сыном Юркой. Вспомнил он все, даже то, что до этого казалось ему малозначительным. Здесь было и пробитое стрелой сердечко, которое малыш однажды нарисовал на запотевшем стекле, и слово "кокарда", которое он выудил буквально из ниоткуда, и постоянно проскакивающие в его речи чисто армейские жаргонные выражения, и пресловутая табличка в парке, и история с детсадовской воспитательницей, надравшей Юрке уши за то, что он накидал ей в чайную заварку экстракт сенны (слабительное), и вопль: "Татарин!" при виде фотографии Алиного командира, и много чего еще. Если бы Аля могла прочесть этот список, она бы, наверное, засмеялась, потому что большей половине этих фактов можно было дать вполне нормальное объяснение, а вот то, что действительно стоило внимания, от несчастного Женьки просто ускользнуло.
Маленький Юрка выдавал свои чудеса регулярно, методично, спокойно и, чем старше он становился, тем больше с ним происходило непонятного. Иногда создавалось впечатление, что он помнит вещи, которые в принципе помнить не может: например, несколько раз Аля заставала его за попытками нарисовать нечто очень знакомое, почти полностью скопированное из ее тревожных и радостных снов о прошлом. Вот контуры автомобиля, две большие антенны на крыше зеленого фургона — вылитая аппаратная дальней связи в восприятии ребенка. Вот здание с круглым пятнышком люка возле подъезда — казарма первого узла. Вот множество человечков в зеленой форме — утренний развод. И так далее...
— Может, это наследственная память? — однажды предположил Женя. — Я читал, что это практически доказанный наукой факт.
— Не знаю, — Аля беспомощно развела руками. — Было бы здорово, конечно, потому что других объяснений у меня нет. Он рисует старую территорию полка, а ведь он там никогда не был.
Юрка не только рисовал — он рассказывал. Сначала это было похоже на обычный детский лепет, и Аля далеко не сразу начала прислушиваться к тому, что бубнит ее ребенок, вертясь по вечерам под ногами. Впервые, наверное, она удивленно вскинула голову, когда Юрка сказал: "Мама, а ты так здорово танцевала, что все собрались смотреть!". А может, это было в другой раз, после его слов: "Все боялись Кощея, только ты его не боялась". Первый случай забылся, осталось чувство слабой тревоги, потому что Аля, будучи хорошей, но слишком молодой и неопытной матерью, заподозрила у мальчика психическое расстройство — хотя, конечно, весьма странное психическое расстройство...
