Он подхватил за шкирку одного из пятнистых зверенышей, тот куснул воздух и растопырил лапы. Имма недоверчиво склонила голову набок — уже привыкла прислушиваться, не приглядываться.
— Что ты задумал еще? Будь осторожен.
— Осторожности у меня хватает... могу поделиться со многими.
— А если узнают про тебя? Брат его первым подумает на ваш Род, даже если вы будете невинны.
— Я же не самоубийца.
**
Лицо все еще болело, и в голове отдавалось звоном любое движение, хотя домашний целитель хорошо поработал, синяк сходил на глазах. Огонек думал, Кайе теперь не появится какое-то время — надо остыть после очередной размолвки, но он пришел рано утром, еще затемно. Пришел без лампы, стал в дверном проеме, не приближаясь.
— Я уеду, — сказал, и тон не вызывал желания спрашивать, тем более спорить. — На одну луну, не меньше. Наши люди нашли камнеклювов, давно хотел их увидеть. До вчерашнего дня я думал взять тебя с собой, но теперь нет.
Я здесь один не останусь, подумал Огонек. Попрошусь куда-нибудь на окраины, там, может, найдется дело и полукровке. Вряд ли их бедняки столь переборчивы, как храмовые пациенты.
— Тебя согласилась приютить Шиталь.
— Это уж лишнее, — запротестовал Огонек. Да, красота Шиталь его поразила когда-то, но он же не шкатулка, чтобы переставлять с места на место!
— Подожди, — Кайе на редкость терпеливо воспринял протест. — Она... в общем, у меня с ней свои долги и счеты. Она тебя сумеет охранить. Больше я так ни в ком не уверен. Да не в тебе дело, — сказал он уже раздраженно. — Во мне. Вспомни этих Кауки... и другие найдутся. И после я этого так не оставлю. Хочешь, чтобы из-за тебя перегрызлись пол-Асталы? Но все равно Къятта ради твоей защиты и головы не повернет, хоть сам и не тронет.
— Все так плохо? Тогда зачем тебе уезжать?
— Ищи потом этих птиц! — но другое, "иначе я сам тебя пришибу", — читалось в его голосе.
— Тогда я могу все же поехать с тобой.
— Не можешь. Мы тогда поссоримся окончательно, а этого я не хочу.
— А когда ты вернешься, что-то изменится?
— Не знаю. Если нет... там и будем решать.
Сорвался с места и исчез за колоннами, в темноте коридора. Больше Огонек его не видел, хотя уехал Кайе только на вторые сутки. Искать птицу-камнеклюва. Такую полукровка и сам видел однажды, и еще бы полюбовался — здоровенная, клюв чуть не с руку длиной! Да и по вольным просторам уже успел соскучиться. Но его никто не спросил, а незадолго до отъезда отряда пришли посланцы из дома Шиталь, и прощаться некогда было.
**
Тейит
Маленькая птица летела домой. Привязанное к лапе письмо не мешало, птица и не подозревала о нем. Она хотела на родной каменный карниз, к золотистым зернам, которые дома были вкуснее всего. Она помнила свист человека — так он сзывал подопечных своих.
Маленькая птица не страшилась расстояния и не думала, что может стать жертвой небесного хищника.
Не очень скоро по птичьим меркам перед ней возникла горная цепь, в которой раскинулся город — множество человечьих гнезд.
Вот и дом — голубь уже забыл про долгий путь, радуясь в предвкушении отдыха и зерен. Птица опустилась на каменный подоконник, заворковала, привлекая к себе внимание.
Лачи отвязал письмо. Что ж... если это все же ловушка, скоро не останется вопросов. Сам он не приблизится к южным охотникам, отправит надежных людей. И будет ждать в укромном месте неподалеку. Если не ловушка, но Дитя Огня взять живым не удастся, может, хоть уничтожить получится.
**
Астала
Время звездных ливней подходило все ближе. Ийа следил за пока еще редкими, кристально— чистыми каплями. Закончились дожди обычные — заплакало небо. Хотя вроде с чего бы — в начале весны? Есть еще зимний дождь, тоже звездный; но он совсем другой, он сухой, обреченный — резкие злые росчерки. Весенний же своих слез не стыдится. Да и слезы такие чаще бывают от смеха, а не от горя — слишком быстро катились.
Жаль, нельзя сделать такое вот ожерелье — чтобы прозрачные камни стремительно стекали вниз, но оставались на месте. Если бы удалось сделать, знал, кому бы его подарил.
...Бывает и так, получается. Хранительница на эту девочку указала, или просто случайность? Неважно, все равно она в доме врагов; хотя, если все удастся, Тайау будет ни до чего. В любом случае мог бы постараться и ее забрать, разумеется — но не станет. Потому ли, что с Иммой дружил, или потому, что свои сестры еще малы и невольно о них вспоминает, но никогда бы не стал брать женщину силой, а "нет" она уже произнесла. Или придет сама, или не придет вовсе.
Огонек тоже наблюдал за яркими росчерками, давно знал, как это бывает: все небо начинало плакать сверкающими слезами. Одна из немногих картин, сохранившихся в памяти с детства. И сейчас он вышел на каменное крыльцо, ведущее в сад, запрокинул голову, смотрел на первые, пока редкие звездные капли. Смотрел, пока шея не заболела. Улыбался, до того хорошо было.
Здесь, в доме Шиталь Анамара, чувствовал себя спокойно впервые за много дней. Не ощущал страха вокруг, хотя все домочадцы куда-то спешили, о чем-то хлопотали. Весна подоспела, столько всего нужно успеть, пока не накрыли город изнуряющая духота и жара. Смех слышался то и дело. И даже если тихо было, все равно замечал улыбки на лицах. А вот хозяйку он увидел только при встрече — тепло приняла Огонька, и тут же ушла через рощу к сестре, у которой вот-вот должен был появиться на свет ребенок.
...Интересно, что за отношения такие связывают Кайе с Шиталь — ведь ничего схожего в них. Красивая взрослая женщина, одна из Сильнейших Асталы, и Кайе ее вроде как откровенно терпеть не мог; но не сомневался, что может ей навязать полукровку и та возьмется его охранять, опекать...
Невольно тронул щеку — синяк уже сошел. Кайе, наверное, в самом деле старается. Но за попытку дружить с ним на равных приходится платить слишком дорого. Или нет? Ведь снова все у Огонька просто прекрасно. Не остался под одной крышей с Къяттой, и тут полукровку устроили великолепно, и даже доверили помогать домашнему целителю. В город понятно что не отпустят, но и не надо пока, наверное? Здешний целитель, невысокий и круглый, как хорошая лепешка румяный, поручил Огоньку растирать приносимые сборщиками весенние почки растений — для мазей. Хорошее дело, как раз на одну луну, а задержится Кайе, еще дело найдется. Хоть так хозяйку отблагодарить, малую малость — гостеприимство ее стоит гораздо дороже...
В северной части неба звездные капли падали особенно густо. Огонек смотрел туда. В какой уже раз вспомнил бабушку, множество хороших людей, ютящихся в каменных лабиринтах над обрывами, и небо тамошнее — бесконечно глубокое...
Вспомнился давешний сон, невнятный, но тревожный. Совсем не похожий на давно затихшие кошмары, только вот те проходили — и не мучили наяву, от этого же не удается отделаться. Просто сон? Или сам он предчувствует что-то недоброе?
Мотнул головой, отгоняя эти мысли.
— Мы в детстве ходили их собирать, — послышалось сзади. Вздрогнув, Огонек обернулся, и не успел еще лица в темноте разглядеть, а уже узнал голос. Целитель, которому помогал; всегда побаивался его, помня прежних, храмовых, и этот тоже не казался расположенным к полукровке. А вот...
— У меня были две старших сестры, и они сговорились — принесли откуда-то крылья голубых жуков, и твердили, что это прошлогодние звезды, а новых, живых, я и сам смогу разыскать. Я, совсем еще карапуз, долго искал, расспрашивал всех... Знаешь таких жуков?
— Знаю, на севере видел, — Огонек улыбнулся. Потом чуть сам себя не ущипнул — ну зачем заикнулся про север? Целитель ничего не сказал. Положил полную мягкую руку ему на плечо и слегка подтолкнул к дому:
— Иди спать. Завтра будет много работы. Привезут пророщенные семена краснодольника, их нужно будет аккуратно сушить в печи. После я тебе расскажу, как делать лекарство от головной боли. Ты, похоже, всерьез готов трудиться, и учиться хотел бы. Поначалу-то мне казалось, просто дали тебя для черной работы — и мне лишнее подспорье, и тебе не протирать штаны. Но раз так...
Его прервал громкий голос, кто-то бежал по двору и спрашивал, в доме ли Шиталь, или у родни. Огонек с досадой повернулся на звук — такой разговор шел! А вдруг наставник теперь передумает, позабудет? Тот в самом деле отвлекся от беседы, заторопился в сторону голосов — они звучали все громче, все более возбужденно, будто нарастал ливень. Огонек устремился за ним.
— Что случилась? — Шиталь вышла на крыльцо: силуэт, подсвеченный горящими позади факелами.
От толпы домочадцев отделился высокий темный человек: он принес дурную весть. Почти все, кто отправился за камнеклювом, погибли, и Кайе Тайау тоже.
**
Земли за границей Асталы
Птицу охотникам пришлось поискать, хотя в целом место им указали удивительно точно. Здесь уже закончились земли Асталы и еще не начались земли Уми; небольшие рощицы сменялись равниной, то тут, то там возникали прорезанные щелями холмы — можно целую луну кружить и остаться ни с чем. Повезло встретить пастухов, которые видели камнеклюва.
Кайе тут же сорвался на поиски, не интересуясь остальными; весь путь он был в странном состоянии духа, то веселом и возбужденном, то злился, то замолкал — и трудно было поспеть за этими переменами.
Первую птицу они убили: та сочла людей врагами и нападала, ничего не боясь. Здоровенная была, с быком совладала бы, один клюв с руку взрослого человека. Голову они решили взять с собой, и когти, и самые красивые перья — жесткие, рыже-крапчатые с серым, такой бывает сухая трава. Но сейчас повсюду разливалась зелень — весна заявляла о себе все громче.
Вскоре нашли гнездо; птенцы, восхитительно-уродливые, уже пару дней как вылупились, бессмысленно сидели в круге из небольших камней на подстилке из стеблей и пуха, и орали. Птенцам Кайе обрадовался, а когда услышал, что домой их живыми не довезти, разозлился. Он позарез хотел притащить камнеклюва в Асталу, и теперь был вне себя из-за того, что убили первого, взрослого.
Но им опять повезло — пастухи говорили, что птиц две, да и раньше доводилось слышать, что эти громадины — нежные родители и воспитывают потомство вдвоем. Второго, мать или отца, не понять, охотники тоже вскоре нашли. Этот оказался осторожным, держался в отдалении. Пугать его не хотели — вдруг бросит птенцов, убежит? Но приблизиться, чтобы набросить веревку, не удавалось. И высокая молодая трава мешала.
Звериное обличье Кайе было тут бесполезно: энихи засадные хищники, а не загонщики. Отошли от гнезда подальше, пусть покормит птенцов, может, бдительность потеряет, но нет: тварь как чуяла, когда они приближались. А в Кайе опять произошла перемена, он уже не думал про птенцов, ему нравилась эта игра с камнеклювом, даже будто нарочно ее затягивал. Не сомневался, что одолеет в итоге, и живую добычу привезет. Так прошла еще пара дней, уже почти освоились среди рощиц, открытых мест и расщелин.
Был совсем беспечным в эти дни, даже при обычной его неосторожности.
**
Астала, пару недель спустя
На окраине Асталы возвышалась скала, с нее хорошо было прыгать в реку — и, наверное, прыгали. Огонек не хотел оставаться под крышей дома, и ушел тайком — а может, ему позволили, и даже приглядывали, незамеченные? Но, скорее, все были поглощены новостями — не до полукровки. К скале выбрел случайно. Вскинул голову — там, наверху, бродили дождевые темные облака, порой сталкиваясь лбами. Вспомнил Повелителя Орлов, и то, как чуть не разбился недавно — и полез, цепляясь за уступы.
Совсем не страшно, подумаешь, высота.
Отсюда было далеко видно. Небо в низких тучах, серо-лиловое. У горизонта, над верхушками деревьев — светлая полоса. Ветер то поднимался, то затихал. Холодный.
"Я приношу несчастье", — думал Огонек, обхватив колено рукой. Вторую ногу свесил с обрыва.
Слетел шнурок, которым завязывал косу, волосы растрепались во все стороны, мешали смотреть.
"Все, кто связался со мной, пострадали. Родители. Бабушка. Шику. И... он".
Тошно было от мыслей. От ветра. От неба.
"Если бы я с ним поехал. Я бы мог настоять, если бы заверил, что хочу мира, что нам хорошо в дороге..."
Теперь во всём было смысла не больше, чем в сидении на скале. Сиди, спускайся, прыгай — ничего не изменится. И даже признай, что был неправ — разницы нет.
"Думал, счастливей буду один, помогая больным где-нибудь в глухой деревушке. А он..."
В Асталу вернулась всего пара человек. Они мало что могли рассказать, поскольку остались в лагере, когда все случилось. Кайе и остальные устремились за петляющей птицей в небольшое ущелье, а потом была вспышка пламени и обвал. Уцелевшие нашли останки погибших, и убило их пламя, похоже, а камни лишь довершили дело. Тела нашли в таком состоянии, что опознать их возможности не было... в том месте сама земля была не просто опалена — сожжена до костей. Стволы небольших деревьев превратились в липкий черный прах, а камни казались кусочками угля. Кого-тоопознали по украшениям. А он — не носил.
Тут вспомнили и Долину Сиван, и отца Кайе. Уцелевшие охотники говорили: Кайе в дни выслеживания камнеклюва вел себя очень неровно, от веселья переходя к гневу. Так что ударить огнем он вполне себе мог. Не желая погибнуть, конечно. Но вышло, как вышло.
Весть о гибели Оружия Юга разнеслась быстро.
— Он все же не сумел совладать с собой, — сказал Ахатта, и в голосе, помимо горя от потери внука, сквозило понимание — теперь Род Тайау ждут тяжелые времена. Их Род все еще силен... но слишком многим насолило одно существование того, кого звали — Дитя Огня.
Словно дурной сон повторился, думал Ахатта. Он ощутил себя совсем старым, но теперь сидеть на месте не мог — все бродил и бродил по коридорам, обходил зал, опираясь на стены. В сад избегал спускаться, не хотел видеть, как там кипит весенняя жизнь.
Где-то далеко, за границами Юга, погиб его внук. Уцелевшие рассказали, что видели. И снова — пламя и сожженные тела, как всего три весны назад, у реки Иска. Только теперь не враги погибли — свои.
— Это была западня, — сказал Къятта, яростным золотым факелом появляясь в полутьме зала. Но дед отмахнулся — хочет утешаться именно так, пусть других в это не втягивает. Свидетели не лгали, их допросили как следует. Они сами были почти не в себе от горя. А искать чужие следы... пока на место доберутся разведчики, буйная весенняя поросль и горельник-то частично закроет.
— Это не случайность, — настаивал старший внук... теперь — единственный. — Я умею читать следы и уверен, что найду нужное. Там каменистая местность, трудно, но хоть не зарастет. Чтобы успеть, устроившие засаду должны были скакать по дороге. Дорога проходит мимо селений — хоть кто-то да видел чужой отряд.
— Ищи, если хочешь, — Ахатта оторвался наконец от стены, встал, скрестив руки на груди. Близкое присутствие Къятты давило сильнее каменных стен и сводов. — Расспрашивай. Только не заходи слишком далеко, и я не о расстоянии. Но и о нем тоже. Ты сейчас особенно важен для Рода, Нъенна и остальные подмога, но не сердце.
