Спина Артурии, расслабленно откинувшаяся было на спинку стула, выпрямилась, мышцы непроизвольно напряглись, превращая тело в напряжённую, дрожащую струну, и сердце её, точно барабан, дало учащённый ритм. Одним движением свернув страницу, Артурия резко поднялась из-за стола. Безмолвные восклицания, одно возмущённее другого, сливались в её разуме в грозный хор, распаляющий обиду. Но Артурия по-прежнему помнила слова Энкиду во время фестиваля. Глубоко вздохнув, она быстрым шагом пересекла комнату и распахнула окно. В лицо ей тут же пахнуло влажной прохладой, а руки окропило мелкими, тёплыми брызгами капель, разбивающимися о карниз. Артурия прикрыла глаза, вдыхая слабый аромат земляной пыли и опускаясь локтями на подоконник. Вокруг особняка, насколько хватало глаз, перекатывалось волнами море кленовых деревьев; вдали оно смешивалось с молочным туманом, в котором теперь без следа потонула ограда и прежде видневшаяся асфальтированная дорога. Лишь редкий, далёкий шум двигателей нарушал иллюзию того, что особняк Пендрагонов стоит на неведомо необитаемом острове, отрезанный от мира, затерянный в прозрачных струях воды. Артурия смотрела некоторое время на блестящую от влаги сочную листву, на благородно-тёмные, вымытые от пыли стволы, на хлюпающую траву и бурлящую на асфальте воду. Ей нравилась такая погода — спокойная, умиротворяющая. Нравился рваный жёсткий ветер, треплющий волосы и с силой дующий в грудь и плечи. Его неустанная мощь и свобода словно сообщались и ей. Вздохнув глубоко ещё раз, Артурия почувствовала, что возмущение улеглось, оставив после себя лишь горьковатое послевкусие. Тогда она неторопливо закрыла окно и вернулась к столу, на котором лежал её мобильник. Она не собиралась с ним ругаться — нет. Энкиду ей хорошо объяснил, что из этого ничего не выйдет. Поэтому Артурия собиралась просто поговорить с Гильгамешем — вдумчиво, обстоятельно — и объяснить, что поездку лучше отложить до каникул. Гильгамеш не заставил себя ждать, практически сразу взяв трубку.
— В чём дело, моя Королева? — вопрос прозвучал совершенно обыденно, как мог бы прозвучать в любой другой ситуации. И, тем не менее, Артурия нисколько не сомневалась, что Гильгамеш прекрасно догадывался о причине её звонка. Он был для этого более, чем проницателен, особенно учитывая тот факт, что за прошедший год Гильгамеш имел возможность досконально изучить характер Артурии. Как, впрочем, и она его.
— Я не смогу поехать в лес в эти выходные, — так же обыденно ответила Артурия. Она решила не акцентировать внимания на том, что, для начала, её мнением в этом вопросе вообще забыли поинтересоваться.
— Почему? Ты ведь никуда не уезжаешь, — и даже в этих, казалось бы, невинных словах чувствовалась присущая Гильгамешу властность. Словно подразумевалось, что он знает всегда и всё о жизни Артурии, а значит, имеет право и распоряжаться ею по своему усмотрению. Но и на это Артурия закрыла глаза:
— Зато у меня скоро сессия. Между прочим, это и тебя касается.
— Брось, от одного отнятого утра субботы у тебя ничего не изменится. Ты же всё равно не целый день за учебниками сидишь, но и в фехтовании упражняешься. Считай, одно заменит другое.
— Отнюдь. Мы умотаемся в пятницу в лесу. В субботу нам захочется отдохнуть. Пока выспимся, пока приедем обратно — на это полдня уйдёт. А в фехтовании я сама регулирую длительность тренировок.
— Моя несносная Королева, ты должна прыгать от радости, что я готов уделить тебе столько времени, а вместо этого я слышу одно недовольство. Я как будто каждый день тебя на такие прогулки вытаскиваю.
— Не каждый день, но повторю ещё раз: ты неудачно выбрал время, экзамены на носу. Тебя самого это нисколько не заботит?
— Я и так прекрасно знаю, что умнее всех их вместе взятых, — в трубке послышался смешок. — А отдыхать тоже надо. К тому же, Артурия, ты ведь не учишь всё в последний момент. Готов поспорить, у тебя уже половина всех билетов выучена. Поверь, ты слишком строга к себе.
— Я делаю то, что должна делать. Может, это у тебя слишком халатное отношение к учёбе? — жёстко отрезала Артурия и тут же оборвала себя. Незаметно для самой себя, она почти опять начала перепалку. А ведь это получилось совершенно естественно — она лишь сказала то, что действительно думала, не руководствуясь злобой или желанием уязвить Гильгамеша. Но так уж вышло, что часто они смотрят на одни и те же вещи совершенно по-разному. Ещё раз призвав на помощь образ Энкиду, Артурия сменила направление. — Послушай, я же не отказываюсь от поездки насовсем. Давай просто перенесём её на август. Там и суше будет, а сейчас, в сезон дождя, в лесу, наверное, не дороги, а сплошное месиво из грязи.
— Нет, — короткое слово было подобно судебному молоту. — Во-первых, сезон дождей на днях заканчивается и за неделю всё успеет подсохнуть. А во-вторых, до августа ещё целых три недели. Если сидеть в ожидании благоприятных условий, так можно всю жизнь прождать и ничего не дождаться.
— Энкиду бы тебе на это ответил, что терпение в жизни тоже может пригодиться.
— Моя Королева, я дал тебе возможность высказать своё мнение, а тебе всё ещё хватает смелости со мной спорить?
— Я не понимаю: ты что, силком меня потащишь? — насколько бы Артурия не абстрагировалась от Гильгамешевой манеры говорить, безапелляционный тон, с каким были отметены все её доводы, на этот раз задел Артурию, и в её голосе не преминули прорезаться грозные нотки. — Вот что хочешь в следующую пятницу делай, а я в сторону вокзала и с места не сдвинусь.
— Ого, вот это настрой, — Гильгамеш засмеялся. — Надо было сразу сказать, что ты заняла настолько категоричную позицию.
— Так что — мы пришли к обоюдному соглашению? — недоверчиво спросила Артурия после повисшей паузы.
— Несомненно, мой Король-рыцарь.
— Я надеюсь, при встрече ты не примешься меня уговаривать по новой? — скептически уточнила Артурия.
Что-то ей в согласии Гильгамеша казалось неестественным. Может быть, то, что вместо того, чтобы чувствовать себя уязвлённым (ведь Гильгамеш всегда любил оставлять последнее слово за собой), он довольно рассмеялся? Но, с другой стороны, Артурия не могла придумать уловки, которая её заставила бы поехать. Ну не насильно же он затолкнёт её в вагон поезда.
— Даже ни разу не напомню об этом. Но я заеду за тобой после пар.
— Хорошо, — 'опять прогуляет лекцию,' — подумала Артурия. Но спорить ещё и насчёт этого не стала: уже не было энергии. Пусть делает, что хочет, в конце концов. Главное, она отстояла свою независимость.
И только положив трубку, Артурия запоздало и с некоторым удивлением отметила, что в последний раз Гильгамеш назвал её старым лицейским прозвищем, а не собственно придуманным титулом.
* * *
В следующую пятницу Артурия, согласно уговору, дожидалась Гильгамеша. После четырёх пар, завершивших рабочую неделю, она, вопреки общему мнению, чувствовала себя весьма утомлённо, и взгляд её, отрешённый, но даже и теперь не утративший своей строгости, бесцельно блуждал по лёгким мазкам облаков в окне. Помимо этой незначительной черты, внешне усталость никак не отражалась на Артурии, отчего среди студентов и ходило мнение, что блондинка-первокурсница за учебой не столько трудится, сколько отдыхает. Но такова уж была натура Артурии: что в отдыхе, что в трудах облик её всегда сохранял печать возвышенного благородства, словно ещё в утробе матери оно было сплавлено с её душой воедино. Полностью собрав рюкзак, Артурия не имела больше никаких особых дел, и разум её был затуманен обрывками неясных, спонтанных образов. Сосредотачивать его на конкретном предмете у Артурии не было никакой охоты: после шести часов напряжённого внимания минутная рассеянность была благодатным и необходимым отдыхом. Но жажда — бич жаркого и душного лета — всегда была безразлична к нуждам людей. С обеденного перерыва у Артурии успело значительно пересохнуть в горле, и сейчас она многое отдала бы за стакан воды. С газом, без газа, сладкой, ароматизированной — не имело значения; один образ свежей журчащей жидкости заставлял горло Артурии непроизвольно сглатывать. От похода к питьевому автомату удерживало только сознание, что с минуты на минуту должен появиться Гильгамеш. И он действительно вскоре пришёл — чуть высокомерный, но благодушный и величественный.
— Салют, Артурия!
Она была тоже рада его видеть и поднялась навстречу. В руках Гильгамеш нёс — какая удача! — на вид ещё неоткрытую бутылку с водой. Подойдя к парте, он отвинтил крышку и уже было поднёс горлышко к губам, когда заметил вожделеющий взгляд Артурии.
— Хочешь? — протянул он бутылку.
— Да, спасибо.
Припав к горлышку, Артурия с наслаждением ощутила, как заскорузлую, стянутую ткань ротовой полости обмывает и смачивает вода; та была ещё холодной, с приятным, чуть кисловатым лимонным привкусом. Артурия зажмурилась от удовольствия и начала пить большими глотками. Гильгамеш тем временем извлёк из кармана брюк телефон.
— Подожди, я на секунду, — сообщил он, прочитав пришедшую смс-ку. — Это из компании.
Артурия что-то неразборчиво промычала через пластик его удаляющейся спине. Когда она наконец почувствовала пресыщение, бутылка была почти на половину пуста. Артурия сделала ещё глоток, навинтила крышку. Поставила бутылку на стол и некоторое время наблюдала, как преломляется солнце в колеблющейся воде, пронизывая её сияющими нитями. Затем встряхнулась и засунула бутылку в боковой карман рюкзака. Гильгамеш по-прежнему не возвращался, и Артурия, заметив, что с доски забыли стереть маркер, направилась в её сторону. Губка была уже сальная и грязная, а краска маркера — стойкая и липкая, а потому девушка потратила не меньше минуты, прежде чем пластиковая поверхность доски засияла белизной. Убедившись, что линий нигде не осталось, Артурия с сожалением вернулась к рюкзаку. Делать было решительно нечего: аудитория была не просто пуста, она была пустынна, и всё: столы с обколотыми краями, пыльные рамы окон, бледная краска стен, перемигивающиеся лампы под потолком — всё создавало впечатление застывшего, монотонно текущего времени. Обведя эту лишённую красок картину скучающим взглядом, Артурия опустилась обратно на стул. Во всём её теле ощущалась какая-то натужность и скупость движений; добавьте к этому уставший ум — и вы получите лучшее на свете снотворное. Зевнув, Артурия повернулась к окну. Перед стенами университета росли тополи, и их мелкие, колеблющиеся на ветру листья поблёскивали, рябя в глазах. Медленно и монотонно, словно в замедленной съёмке, раскачивались верхушки деревьев. Каждый раз, как аркообразный ствол замирал, достигая максимальной точки, покрывающая его листва вздрагивала и шелестела, и тогда по её тёмно-зелёной массе пробегала волна бликов, как по ровной глади пруда в неспокойный день. Природа, для которой понятия добра и зла бессмысленны и неприменимы, сама по себе нейтральна. Быть может, именно поэтому она кажется людям, которые представляют из себя средоточие противоречивых желаний, столь чарующей и непостижимой? И всё же, даже от созерцания прекрасного рано или поздно наступает усталость. Ещё раз зевнув, Артурия уронила на руку отяжелевшую голову. Во время лекции солнце не казалось ей таким жарким, но теперь девушка почувствовала, что её разморило. Сонливая истома растеклась по телу, подавляя волю и притупляя внимание. Артурия встряхнула плечами, как если бы хотела скинуть тяжёлое одеяло, с силой потёрла лоб, но особо взбодриться это не помогло. Буквально через минуту она уже склоняла лицо на сложенные на столе руки. Мысли сразу поплыли, уступая место ленной слабости и цветной темноте перед глазами. Где же Гильгамеш? Она сейчас заснёт. Впрочем, сидячий сон всегда зыбок. Так что ничего страшного, даже если она позволит себе немного вздремнуть. Совсем чуть-чуть. Где-то в отдалении послышался мерный стук ботинок. Должно быть, это он. Надо бы подняться. Да, она сейчас встанет, вот только досчитает до трёх...
С тихим щелчком дверь аудитории открылась, и на пороге её показался Гильгамеш. Он осторожно и вместе с тем уверенно заглянул внутрь, как если бы охотник подбирался к собственноручно вырытой волчьей яме. Убедившись, что лежащая на парте Артурия продолжает оставаться неподвижной, он уверенным шагом обогнул ряды и приблизился к ней. Теперь он мог разглядеть тонкие светлые волоски на её шее, подсвеченные солнцем, чуть приоткрытые, неожиданно мягкие губы в противовес огрубелой от фехтования коже пальцев и жаркий румянец, разлившийся по едва загорелым щекам.
— Эй, Артурия, — повысив голос, позвал её Гильгамеш. Сперва легонько, а затем с силой, даже грубо, потряс за плечо. Никакого эффекта. Плечи девушки по-прежнему мерно поднимались и опускались, свидетельствуя о глубоком сне. — Быстро же она, — довольно усмехнулся Гильгамеш.
Закинув рюкзак Артурии себе на плечи, Гильгамеш поднял на руки и её саму и покинул аудиторию. Так он спустился по нескольким лестницам, пересёк вестибюль и покинул здание университета; кто-то из заботливых студентов услужливо открыл ему входную дверь. В двух метрах от крыльца Гильгамеша уже ждал золотистый автомобиль, из которого тут же вышел водитель и помог своему господину сесть на заднее сидение вместе с находящейся в беспамятстве девушкой. Едва только Гильгамеш расположился вместе со своей добычей в салоне, как машина тронулась и быстро исчезла в направлении вокзала.
Удостоверившись, что Артурия уложена удобно и внезапное падение ей не грозит, Гильгамеш позвонил (на этот раз уже по-настоящему) другу. Через пару гудков, как по хронометру, на другом конце взяли трубку.
— Она заснула. Всё прошло очень гладко.
— Имей в виду: ты можешь её потерять, — сварливо, как если бы был очень чем-то недоволен, отозвался Энкиду. — Ты хорошо подумал?
— Эн, я это слышал от тебя уже раз десять, — невозмутимо ответил Гильгамеш. — Думаешь, я страдаю провалами памяти?
— Да потому что... А, ладно, — раздосадовано оборвал себя Энкиду. Он слишком хорошо знал Гильгамеша, чтобы понимать, что упрёками и давлением от него ничего не добьёшься. — Я тебе только одно скажу: я наблюдаю за вами эти четыре месяца и никак не могу понять, чего ты пытаешься добиться от Артурии. Она согласилась быть твоей девушкой, но тебе этого как будто бы и не нужно вовсе. Каждую встречу ты выводишь её из себя, словно проверяешь на прочность, и твои методы становятся всё жёстче и жёстче. Ты Артурию хочешь сохранить рядом с собой или сломать? Неужели тебе мало было периода противостояния, чтобы убедиться в её исключительности? Какие ещё доказательства тебе нужны?
— Ты сомневаешься в сознательности моих поступков?
— Как хочешь, моё дело предупредить, — в трубке зазвучали короткие гудки.
Энкиду был во многом прав, уговаривая Артурию простить Гильгамеша. Например, в том, что Гильгамеш действительно не хотел обижать Артурию, называя её идеалы глупыми. Как и когда назвал Широ 'хлыщом' — тоже не хотел. Когда отправлял сообщение в социальной сети — тем более. Сложно даже сказать, существовало ли для Гильгамеша понятие 'обиды'. Подобная эмоция была ему чужда, а, следовательно, он редко о ней не задумывался. Все люди делились в глазах Гильгамеша на две категории: на тех, кому дОлжно было ему подчиняться и на Энкиду. Тех, кто выступал против него, Гильгамеш сминал и отбрасывал прочь со своей дороги. К тем, кто демонстрировал покорность, он относился пренебрежительно-равнодушно, а если человек проявлял завидную преданность, снисходил до сдержанной благосклонности. С Энкиду он держал совет и скрашивал досуг. Иногда спорил, но всегда прислушивался. Артурия, несомненно, принадлежала к первой категории. Да, Гильгамеш признавал её 'исключительность' и 'красоту души'. Но это совсем не означало, что он видел в ней равную себе. В конце концов, 'незаурядная личность' — термин весьма неопределённый и в некотором смысле даже двоякий. Гильгамеш посчитал Короля-рыцаря достойным стоять рядом с собой, даровал ему честь принадлежать ему, Гильгамешу — но не более того. В остальном правила для Артурии оставались неизменны, как и для любого другого обывателя. Гильгамеш великодушно закрывал глаза на мелкие неповиновения своей Королевы, развлекался её колкими, своенравными речами, но никогда не воспринимал её протесты всерьёз. Чтобы что-то воспрепятствовало исполнению его желаний? Что за смешная мысль! Весь мир склонялся перед его волей — единовластной и неоспоримой; земля была его садом, а он в ней — полноправным хозяином.
