Подъехал конный, весь в черном, Геринг тут же заговорил с ним. И на удивление тот ответил по-немецки же. Спросил — ругодивские ли немчины? Хауптманн отрицательно помотал головой. Черный всадник кивнул, показал рукой в черной перчатке с раструбом направление, велел найти Гьюрия Францешбенка. Почему-то показалось Паше, что этот черный — не русский, хотя и немецкий ему не родной. Тронулись туда, куда показал.
Паштет понял, глядя вокруг, что вроде как и все в армии — внешне на первый взгляд хаос и неразбериха, а на деле и караулы стоят и патрули видны и посыльные из штаба вишь ездят. И публика не бездельничает. И структура лагеря стала проясняться.
Спрашивали по пути еще несколько раз. Понимали их, кто нужен, показывали куда идти, разве что искомого начальника по-разному величали, кто говорил Георг Францбек, кто Юрий Фаренсберк, а последний солдапер — явно своего, тоже немецкого вида, надулся и гордо поименовал начальника герром Юргеном фон Фаренсбахом. Геринг хмыкнул и вскоре уже его рота размещалась в указанном месте. Пока Паша возился со своей палаткой, Хассе сходил "понюхать воздух", то есть на разведку, пообщался с компатриотами и принес свежие новости.
— Нас тут два отряда немецких получается, мы сбродные, да ливонцы. Сбродом командует опять же ливонец из рода Фаренсбахов, а ливонцами — московит Шарапов — доложил расклад сил канонир.
— А наш хауптманн как? Его старшим не поставят? — удивился Паша.
— Шутишь, полагаю? И род совсем никакой, да и московиты его не знают, а род фон Фаренсбах — даже я про них слыхал, так что московиты ему предпочтение отдадут несомненно. Он у них тут уже два года... околачивается.
— Что то ты странное сказал. Он у них два года на службе?
Хассе усмехнулся иронично.
— Можно и так сказать. Он в Москве в тюрьме сидел. А потом решил, что армия лучше тюрьмы.
— И за что ж его в тюрьму? — совсем запутался попаданец.
— За грабежи. Нет, не по ночам на улицах, хотя дворяне и так веселятся часто, особенно если кроме шпаги и жрать нечего. Он все же солидного рода. Въехал он сюда в Московию главой охраны посольства дворянских корпоратий Вика и Эзеля, по старой привычке стал все брать у крестьян не платя, а тут у московитов такое не проходит даром, они тут же бравого начальника взяли под стражу — и в тюрьму за любовь к дармовщине. Скупой, значит. Это не очень хорошо, наверное, постарается и нас облапошить. А пошлют нас в город Сертпухоф. Не знаю, где это. Говорят — большой. И самое хорошее известие — пушкарям двойное жалование московиты платить будут, лишь бы денежки к кожельку бравого Юргена не прилипли, бывает такое у дворян.
— Воры они? — усмехнулся Паша.
— А ты как думаешь? Они считают, что дворяне из другого теста и потому всех топтать могут, кто происхождением ниже. Но поверь мне, Пауль, после выстрела из пушки трудно отделить потроха высокородных дворян от кишек всяких простолюдинов. Видел не раз — совершенно одинаковая людская требуха у всех. Потому они нас, людей пороха, огня и грома не любят, что мы легко видим — какая она у них — требуха. И нам их латы не преграда! Пушку пока нам не дадут, надо еще смотр проходить, завтра как раз под опись пойдем. Так что можешь точить свой тесак и скажи слуге — чтобы все снаряжение сияло. Да, а почему у тебя нет кожаного колета? Я понимаю, что дорогой железный нагрудник пройдоха Маннергейм тебе не дал, но уж колет от Шредингера точно остался! Иди, требуй!
Паша послушался и попытался выдрать у скареды — каптенармуса полагавшуюся одежду. Швед юлил и объяснял все чудом чудным — вот только вчера колет был — а сейчас нет. А до того, как вчера нашелся — так тоже не пойми куда задевался, просто чертовщина какая-то!
Попаданец ни на йоту не поверил пройдохе Маннергейму, но вернулся с пустыми руками. И стал готовится к завтрашнему внесению роты в описи, потому как Геринг совсем с цепи сорвался, проявил неуемную прыть и неслыханное рвение. Ночь Паша спал тревожно, чертовы соседи пели песни и вроде как и плясали у костров. В этом ночном веселии пришла мысль. что люди и впрямь не меняются, только тут полицию не позовешь, лежи и слушай. пока певуны не устанут.
В итоге утром перед столом, где сидел величаво человек в скромной, по виду, но явно очень качественной одежде, выстроились все немцы Фаренсбаха, включая и "роту" Геринга. Точнее, то, что сам хауптманн величал ротой, так-то всех вместе на полнокровную роту фаренсбаховцев не хватало.
Помощники сурового человека за столом скрупулезно проверили все имущество, особо обратив внимание на огнестрельное оружие, пересчитав все стволы и проверив их работоспособность. Проверили и пушку, но тут уже не удержались от шуточек и ехидства, один на ломаном немецком даже осведомился — не эта ли затинная пищалища стояла на ковчеге ветхозаветного Ноя? Хассе подмигнул и вернул шутку, заявив, что да, она самая, а потом еще послужила и иудеям и филистимлянам и амоавитянам и даже самарянам, но что особенно ее украшает — именно ею зашиб Голиафа малыш Давид. С дерева скинув великану на башку!
Оба обменялись лукавыми понимающими взглядами и после некоторого не слишком упорного спора всех четверых пушкарей Геринга записали по пушечному наряду, правда перед этим устроив легкий экзамен, чтобы убедиться, что это не жулики, а и впрямь понимающие в громовом ремесле люди.
Проверяющие не стали долго морочить головы, а просто показали каждому из претендентов на звание пушкаря по одному предмету из набора "Бабахни из пушки!". Паше достался жестяной цилиндр, срезанный наискось так, что напоминал совок на палке. В детстве Паштет видел, как подобным инструментом продавщица в деревне брала всякие сыпучие продукты типа сахарного песка и круп, потому сразу сообразил, что это для того единственного сыпучего продукта, что пользуют в пушке — явно же, что порох этим совком засовывают в жерло.
И не ошибся.
"Два слова" досталась грубая круглая щетка — ствол чистить, совсем просто. Игроку в кости показали странную хрень, словно пара здоровенных штопоров на длинной палке, такого сам Паша раньше не видал, но экзаменуемый с усмешкой дернул пук травы из-под ног и показал, что будет вытаскивать из ствола этим штопором как раз траву.
Это немного смутило новоиспеченного канонира, не понявшего, нафига нужна трава в пушкарском деле, но банник, доставшийся Хассе, как раз и дал понять — мокрую траву или сено пихают в ствол, чтобы погасить возможно недогоревшие порошинки, заодно чистя жерло от копоти. А потом спрессованную траву этими штопорами и выдергивают, как пробку из бутылки. Пальник — приспособу с фитилем, которым и поджигали заряд, уже и показывать не стали, ясно было, что эти наемники — не самозванцы с соломой в волосах.
Сдали экзамен. Сразу после этого внимание привлек хаупт-атаман Геринг, изрядно поспешавший куда-то. Вид у него был забавный — видно было, что человек куда-то адски спешит и с удовольствием рванул бы бодрым галопом, но положение не позволяет делать такие поскакушки и потому его голова с гордым выражением лица сильно контрастировала с ногами, то и дело припускавшими торопливой рысью.
— Пахнет деньгами — озабоченно сказал Хассе.
— И неприятностями — буркнул "Два слова"
Третий из команды кивнул головой и пошмыгал носом.
Только Паша, как бывало не раз, не понял, о чем толкуют опытные камарады.
Выяснилось это быстро — даже и пообедать не успели, еще черпали из котла кашу, когда подошедший квартирмейстер сказал и поспешил дальше:
— Получить жалование — и собираться. Выступаем утром на рассвете!
Отстояв свое в очереди и получив от капитана горсть разномастных монет и монеток, Паштет глянул на взмыленного Геринга, трудившемуся в поте лица своего, словно продавщица на рынке в горячий час. Тот как о само-собой разумеющемся заявил:
— Жалование канонира за два месяца, по 3 рубля как московским стрельцам, рубль как лекарю, следующий!
Попаданец отошел, чертыхаясь про себя. Новое дело — во всех романах главный герой не парился насчет денег, все было просто и понятно, а тут голову сломить просто — пересчитал маленькие, неровные, словно чешуйки серебрянные, монетки с всадником — московские копейки. Получилось почему-то 96. Рублей не нашел, одна монета, довольно крупная с желтоватым тусклым отливом и две поменьше, серебряные (причем одна словно со дна морского — черная вся). Еще бы понять, сколько это в общей сложности. За охоту на медведя одну копейку получил, поди думай.
Гриммельсбахер, довольный и с плутоватым огоньком в глазах, подтолкнул локтем камарада в бок:
— Гораздо веселее, когда у тебя есть деньги, верно?
Паштет хмуро кивнул. Повернулся к молчаливому Шелленбергу, спросил:
— Почему пахнет неприятностями?
— Бой скоро — буркнул тот, старательно пересчитывая на ладошке свои деньги. Паша обратил внимание, что у него набор монет совсем иной. И что самое поганое — видно было, что шевелящий губами канонир отлично понимает номинал каждой монеты и в отличие от гостя из будущего знает — что почем и за сколько. Это бесило. Опять же непонятно — с какой стати бой и с кем это тут биться?
И спросить не у кого. Хассе куда-то делся. Громыхая развешенным на нем снаряжением, Паштет дошел до своей палатки, где гвоздем — часовым сидел Нежило и стал с наслаждением снимать с себя воинские причандалы. Мальчонка в меру сил помогал. С непривычки от шлема шея заболела. Поневоле с ностальгией вспомнилась предложенная Хорем кевларовая каска.
То, что сейчас защищало голову попаданца, было тяжеленным, грубой ковки широкополым шлемом, вдвое тяжелее, чем обычная советская пехотная каска, которую Паша имел честь примерять во время службы в армии. От той, правда, тоже через час шея заболела. А эта радость археолога еще тяжелее. И вид у шлема был такой древний, что даже и не скажешь — когда его такой склепали.
С удовольствием присел, вытянул ноги. Кивнул благодарно слуге, протянувшему флягу с кипяченой водой, приучился, постреленок, воду для питья кипятить. В лагере определенно нарастала суета, понятно — утром все снимаются и идут куда-то. Наверное — в Серпухов. Ни разу там не был, но вроде бы это южнее Москвы. Так столицу и не увидел. Почему все же "Два слова" про бой заговорил?
— Вы, милостивый пан, може, дадите копеечку — курчу покуплять. Лавки тут есь — отвлек от мыслей слуга.
— Курицу? Интересная мысль. Где лавки?
— А тама! — показал рукой Нежило.
— Разомну ноги — не очень удачно пояснил Паша свое решение. Но уж больно было заманчиво прогуляться по торговцам, попримеряться, поприцениваться, понять, черт их подирай — что тут почем. Впрочем, слуга — не жена, объяснять ничего не потребует.
Там, куда указал малец — и впрямь была видна куча телег, возов и шумного народа. Заметил немного на отшибе что-то на походную лавку похожее, подошел поближе — железный товар, невысокого качества, простоватые ножи, топоры какие-то железяки явно для телег и конской сбруи. Торговец вроде как медитировал на летнем солнышке, но глаз открыл, оценил тут же покупателя и проявил заинтересованность предлагая наперебой всякое свое добро, бодро тараторя о невиданных качествах того или иного ножика.
Русскую старую речь Паштет потихоньку научился понимать и понимал — как промптовский перевод, самую малость получше немецкого языка хауптмана Геринга. Ничего из железа этого Паше было не надобно, приценивался только, чтоб масштаб цен для себя понять. То ли у этого мужика все было чересчур дорого, то ли и впрямь в Московии стали не было в избытке, но оказалось, что "так себе ножик" стоит 8 серебряных чешуек, топор — сначала было запрошено 50, потом цену удалось сбить до 39 копеек, но тут покупатель уперся о такую же непреклонность продавца. На этой цене встали вмертвую. Обломав о твердокаменность Паши зубы, продавец потерял к нему интерес совершенно и буркнул вдруг совершенно понятное попаданцу:
— Не купил, так не задерживайся, а то дождик пойдет — товар размокнет! — и после этой ядовитой тирады опять погрузился в нирвану. Паштет пожал плечами. Копейка за медведя сразу как-то сдулась при таком масштабе цен.
Отмахнулся от бойкого купчишки (а может — скорее приказчика, который торговал всякой рухлядью и отчаянно скучал). Тот пытался всучить ему какое -то лохматое меховое изделие, нелепое по теплому времени, тараторя с пулеметной скоростью что-то вроде:
— Шуба для добра молодца! Немчин, бери, не огорчися! Воротник — ежовый, подклад — моржовый, вокруг всех прорех понашит рыбий мех, в один рукав ветер гуляет, в другом метель прометает, от тепла зимой зуб на зуб не попадает!
— Вас ист дас? — остался на всякий случай Паштет в образе немца. Просто не очень представлял, как себя торгаши поведут с русским. Затаился.
— Мех — бухарский кот! Проберет от него тебя цыганский пот! — со всем почтением оттарабанил приказчик. Уважительно, но в глазах бесенята скачут.
Попаданцу показал 12 пальцев в два приема.
Отмахнулся от бойкого парня, весь хлам тряпишный как-то вызвал гигиеническое неприятие. Потом поприценивался к лошадям — один ладный коник даже понравился, и сам Паша коню приглянулся — тот потянулся к голове попаданца мордой, но зубами не хапнул, пофыркал ноздрями, принюхиваясь. Продавец тут как тут оказался, торговались молча, но жесты у продавца были понятны и даже сумму Паштет понял — получилось 500 копеек. 5 рублей значит. За соседнюю лошадку, менее красивую и складную запросил 300 копеек. А за мерина — так вообще 100. Опять все странно.
Нашел наконец телеги с харчами. По кудахтанью нашел куриц — десяток был привязан за лапы к телеге. Опять удивился — разбитная баба за курчонка затребовала 2 копейки. Стала давить жаба. Отгоняя мух, которых тут было до черта приценился по соседству к муке — за мешок боле чем в пуд просили 10 копеек, мешок крупы в пуд — 8. Неподалеку смачно рубили свиную тушу. Подумал — и взял на пару копеек мощный кусман окорока. Потом нашел мужика с битой птицей — получил тот от Паши за пару щипанных куриц одну серебрянную чешуйку. Покупателей харчей было много, продажа шла бойко.
Услышал речетативное справа: "А кто мимо пройдёт, кол того ждёт! Али дыба! Али плаха! Али драная рубаха!"
Пошел глянуть. Сначала не понял, что такое — вкруг сидели разного чина люди, перед ними лежало какое-то добро кучей, часть мужиков была полуодета. Пригляделся — в кости играют. И Гриммельсбахер тут же! С довольной рожей.
— Эй, Пауль, садись с нами! Я сейчас обдую этих московитов как маленьких детей! Мне сегодня везет, как когда я у литовцев служил! Вот где лет восемь назад пожива была!
— Стоит ли тебе играть? — хмуро спросил Паштет, поудобнее перехватывая замотанный в лопухи тяжеленный кус мяса.
