— А где сейчас родители?
— Переехали, — она зажгла керосинку и поставила чайник. — Отец выслужился, на повышение пошел. Начальником участка сделался на шахте, ну, а мама — с ним. Я их навещаю иногда, тут ехать шесть часов. Раз в месяц только и получается... Ты чай сладкий любишь?
— Я вообще сладкое люблю, — я рассматривал фотоснимки. — Красивые у тебя родители. А вот это — муж?
— Брат. Он сейчас далеко, военный, комбригом недавно стал. А мужа фотографий у меня нет, глаза б не глядели.
В комнате было тепло, почти жарко: в бараке хорошо топили. Я расстегнул ворот рубашки, чувствуя, как взмокла спина. Тоня открыла форточку:
— Да, духота страшная. Отвернись, я переоденусь. Комбинезон этот до смерти надоел.
Без громоздкой рабочей одежды, в простом платье из темно-синей шерсти она оказалась неожиданно тоненькой, гибкой, а распущенные темные волосы красиво легли вокруг лица мягкими волнами. Я улыбнулся. Не все так плохо, как кажется на первый взгляд. И девушка симпатичная, хотя и грубовата. Будет еще жизнь...
— Смешно? — она склонила голову набок. — Не любишь работяг?
— Почему, я не делю людей на первый и второй сорт.
— Ну, ты же — чистюля городская, а такие всегда от нас нос воротят. Был один такой, в очках, в шляпе, приличный весь из себя. А оказалось — дрянь, каких мало. Я его рукавом нечаянно задела в проходе, так, веришь, аж зашипел от брезгливости, чуть ли не отряхиваться после меня начал! А я, кстати, вещи вовремя стираю, и вши по мне не бегают.
— Инспектор какой-нибудь, что ли?
— Да черт его разберет, приехал на завод, все что-то вынюхивал. Я его после того случая иначе как "цветок лилейный" и не называла!
Слова резанули, как бритвой — именно так однажды окрестили меня, и не кто-нибудь, а Зиманский. Неужели и здесь он успел побывать? Или это выражение, "цветок лилейный" — просто расхожая фраза?..
Тоня нахмурилась, глядя на мое лицо:
— Ты чего? Побледнел так...
— Тонь, тебе ничего не говорит фамилия Зиманский?
— Зиманский? — она задумалась. — Нет, ничего. А кто это, твой знакомый?
— А откуда ты знаешь слова про лилейный цветок?
— Да один парень так говорил, — Тоня улыбнулась, что-то вспомнив. — Такой чудик! Максим его звали, он отдыхал тут года два назад с женой, в твоей же гостинице они останавливались. Ну, чудик!.. Ты не представляешь, Эрик, сколько у него было всяких штук, начиная с бритвы, которая сама бреет... Да и вообще. Они забыли брак продлить. Как такое забыть можно?.. Не понимаю. А они забыли. Носились потом, как лошади, пыль копытами выбивали...
Почему-то в этот момент мне очень живо вспомнилась пригородная электричка с надписью "Лариново" по бортам, мои странные попутчики и их разговор о том, как следует проводить свободное время. Было там что-то — про Максима и Елену, которые ходят в походы. И не вспомнить, но было...
Странное какое чувство — словно я неожиданно наткнулся на следы давно ушедшего древнего племени, на их стоянку с потухшими углями костра и наскальными рисунками, изображающими битву мамонтов...
— Тоня, — позвал я, — как ты думаешь, есть на свете другая страна, где тоже живут русские? Совсем другая, очень далеко отсюда?
Девушка обернулась от закипающего чайника:
— Вот уж ерунда! Сам подумай — ну как такое может быть?
— И верно, — я кивнул. — Не обращай внимания.
Чай оказался очень крепким и очень горячим. Тоня накидала мне в чашку кусков шесть рафинада, у меня от такого количества сахара чуть не склеился рот. Уж что-что, а жадной ее нельзя было назвать. Сама она пила чай вприкуску и так громко, что от этого звука, казалось, резонировали оконные стекла.
— Слушай, Эрик, а почему твоя жена не продлила брак? Я бы точно продлила — с тобой. Ты надежный человек, сразу видно. И в карты не играешь, это тоже видно. Я картежников за километр чую.
— Для нее были, наверное, важны другие качества. А у меня их не оказалось.
— Ну и глупо, — отрезала Тоня. — Сама не понимает, какого человека потеряла. Только ты ребенок еще, в идеалы какие-то веришь, жизнь тебя совсем не обломала... Вот Ремез наш — это да. Это человек-ракета, а ведь всего года на два тебя старше. Все, наверное, повидал, даже ядерные взрывы. Лысый, как коленка, и в нормальном разговоре, когда речей не толкает, матерится через слово.
— Ты хочешь, чтобы и я матерился? Извини — не научился. В русском языке достаточно слов, чтобы выражать свои мысли.
Тоня изучающе прищурилась:
— Не могу я понять, что в тебе не так. Вот не могу! С виду нормальный парень, симпатичный, а рот откроешь — и что-то не так. То ли вежливый слишком, то ли что...
Я решил ее не разочаровывать:
— Сама же говоришь, чистюля городская.
Она зачем-то повертела ложкой в своей чашке:
— А приключения ты любишь?
— Приключения? — я вспомнил наше с Хилей детское катание на электричках, какие-то стройки, подвалы заброшенных домов. — Приключения люблю, если не очень опасно. Почему ты спросила?
— Здесь скучно, — обезоруживающе улыбнулась Тоня. — Читать я не привыкла, увлечений у меня нет, пойти особо некуда. Вот и приходится... вертеться. Чтобы было что в старости вспомнить. Я тебе как-нибудь покажу одну штуку. Захватывает. Только не сегодня, мне еще стирать, а вечером на лекцию о вреде курения, — она хрипло захохотала. — Ой, люблю это словоблудие! Так все серьезно говорится!..
Я никогда близко не общался с рабочими девушками — может быть, они все такие? Прощаясь, Тоня сразу же уточнила, когда мы встретимся в следующий раз, обговорила место, время — все до деталей. Я не мог понять, зачем она это делает, мы ведь не в городе, где легко затеряться, а в крохотном, насквозь продуваемом поселке у полярного круга. Куда я мог деться здесь?
— Не понимаешь, — она чуть улыбнулась. — Я должна быть уверена, что мы встретимся точно.
— Тоня, — мне стало весело, — даже если мы что-то перепутаем, я найду тебя в течение получаса, что ты нервничаешь?
Она подумала и решилась объяснить:
— Это все на случай, если ты захочешь меня обмануть и вовсе не прийти. Чем больше подробностей, тем яснее ты представляешь себе нашу встречу и тем меньше вероятность, что передумаешь. Меня мама этому научила.
Я удивился:
— Если бы я мог передумать, я не говорил бы, что приду. Сказал бы: "может быть" или "постараюсь". А я говорю тебе: да, завтра в шесть с левой стороны памятника, под навесом. Верно?
Она недоверчиво покачала головой:
— Хочешь сказать, что ты — хозяин своего слова? Смотри. У нас тут — позор, если девушка приходит на свидание, а парень — нет. Пальцами будут показывать.
— Хорошо, давай, для твоего спокойствия я приду сюда? А ты просто жди дома. Никто тебя и не увидит.
— Н...нет. Я тебе верю. Давай уж так, как условились.
Много позже я понял, что она просто хотела показать всему поселку, что и ей могут назначать свидания, и не кто-нибудь, а приличный городской служащий, даже в шляпе — у них это было своего рода визитной карточкой благополучия. И не имеет значения, что я ношу шляпу лишь потому, что кажусь в ней старше...
Конечно, я пришел. Чтобы она не нервничала — даже на десять минут раньше назначенного времени. Тоня уже маялась у памятника, но, издали заметив меня, вдруг спряталась и долго играла со мной в какую-то непонятную игру под названием "А меня еще нет!". Я, посмеиваясь, ждал. Попробовал закурить на холодном ветру, но закашлялся и бросил. Постоял, сунув руки в карманы пальто, походил, согреваясь, потом позвал в пустое пространство:
— Тоня, выходи, я замерз.
Она застенчиво выползла из щели между двумя торговыми ларьками, подошла и встала, независимо сложив руки на животе:
— Привет. Давно ждешь?
— Минут двадцать, ты же знаешь, — я протянул ей руку крендельком. — Пошли, до чего холодная у вас тут осень!
— Еще будет тепло, — пообещала она, цепляясь за меня и пристраиваясь идти в ногу. — У нас всегда так. После лета — месяц вот такой гадости, а потом еще недели две — солнышко. Потерпи, уже скоро.
— Куда пойдем?
Она задумчиво огляделась:
— Ну, не знаю. А хочешь, прямо сегодня будут приключения? Сейчас?
— Я нормально для этого одет?
— Да сойдет. Без разницы, — Тоня вдруг потащила меня куда-то, и я заметил, как загорелись у нее глаза. — Ну, сейчас ты увидишь. Никогда не забудешь! Обещаю! У меня был друг, — она говорила, задыхаясь от быстрой ходьбы, — так вот он, когда уезжал, так и сказал: Тонька, это было что-то!..
— Почему он с тобой не остался? — удивился я. — Или вы просто дружили?
Глаза Тони зло блеснули:
— Не-а, не просто. Он меня, видите ли, проверял. На совместимость...
Я все понял и сразу представил себе ее состояние. "Отец" как-то рассказывал мне о психологии жертв моральных преступлений и объяснял, как вести себя с такими людьми: надо быть максимально терпимым, мягким, ни в чем не упрекать, потому что несчастные ведь не виноваты, что с ними поступили жестоко. Нужно вести себя, как лучший друг — только так можно помочь человеку залечить раны.
И вот — рядом со мной идет жертва такого преступления. Снова этот пресловутый "проверочный месяц", о котором я столько слышал и даже читал в газете полемическую статью о необходимости его строгого запрета.
Сам я, конечно, никогда не пользовался "проверочным месяцем", и не потому, что не мог — просто не хотел. Ни в одном своде законов не сказано об этом негласном праве каждого человека, но все знают, что, в общем-то, мужчине не запрещается спать со своей будущей женой один месяц перед свадьбой, чтобы убедиться в правильности своего выбора. То же самое касается и девушек, конечно. И я знал, что многие мужчины беззастенчиво этим занимаются, а потом сбегают, уверенные, что бывшая невеста постесняется заявить в Моральный отдел.
Жил в нашем служебном доме один такой парень, он даже завел специальную книжечку, где в алфавитном порядке вел список своих жертв. Очень ему это нравилось — до тех пор, пока не встретилась на его пути Ольга, секретарь нашей районной молодежной ячейки. Уж она-то краснеть не побоялась, пошла и заявила обо всем, в том числе и о найденной в столе книжечке, и загремел наш любитель бесплатного сыра на многие годы в спецгородок, на фабрику, где штампуют электрические изоляторы.
Но меня останавливал не страх перед наказанием, а отвращение к действиям такого рода. После ухода Хили я пытался с кем-нибудь познакомиться, просто для того, чтобы заглушить тоску, но мне и в голову не приходило "проверять" своих новых подружек — их было три, если я правильно помню. Во всех трех случаях дело ограничилось прогулками по городским улицам, мороженым и долгими разговорами, после которых я понимал: это — не мой человек.
— Не расстраивайся, — попросил я, глядя на Тоню сверху вниз. — В каждом стаде есть паршивая овца, это неизбежно.
Она подняла глаза:
— А кто расстраивается? Вот еще, важность какая. Просто он был сытый и... и просто сволочь, не из-за "проверки". Я бы за него и не пошла, он так, разве что на пару недель годился.
— Вот и хорошо, — я похлопал ее по руке, мельком подумав, что это — типичная психология жертвы такого вот негодяя. — И хорошо. Ты найдешь себе кого-нибудь гораздо лучше.
Тоня вдруг расхохоталась:
— Да ты вроде как утешаешь меня?!.. Вот уж не надо.
Поселок кончился, мы брели по пустынной грунтовой дороге, петляющей среди низкорослых елочек и ржавых останков каких-то грузовиков со снятыми двигателями. Ветер приносил запах жженой резины, дыма и каких-то испарений, невдалеке, за жидком лесом, что-то тлело, распространяя вонь.
Все-таки север — странное место, здесь будто кончается цивилизация и начинается дикий первозданный мир, настолько вокруг пусто, заброшенно и тихо. Я покрепче взял Тоню под руку.
— Боишься, что ли? — удивилась она.
— Не знаю... неуютно как-то. Может, обратно в поселок пойдем? В семь часов кино, неплохая картина, хотя и музыкальная.
— Не хочу, — она упрямо мотнула головой. — Я обещала тебе сегодня приключение — вот и терпи, уже скоро.
— Это действительно не опасно?
— Опасности никакой, — заверила она, — но ощущений — масса.
Дорога завернула за плоский холм, и я увидел то, что меньше всего ожидал увидеть — гигантскую промышленную свалку. Это был круглый котлован около километра в поперечнике, до краев заваленный поломанными машинами, станками, шахтерскими вагонетками, цистернами, ящиками, частями каких-то приборов, изношенными автомобильными шинами, гнилыми строительными поддонами и прочим хламом, слежавшимся за многие годы в одинаковую грязно-рыжую массу. Сквозь мусор проросли сорняки, подъездные рельсы с козловым краном тоже утопали в пожелтевшей траве и кустах. Всюду стояла темная вода, а вдалеке, на краю котлована, я увидел древний товарный вагон с отодвинутой дверью — к нему по узкой травянистой тропке и тащила меня Тоня.
— Боже мой, — я огляделся, — сколько металла зря пропадает...
— Мне бы твои заботы, — хмыкнула девушка. — Вот тут осторожно, колючая проволока в траве валяется, штаны не порви.
— Откуда ты знаешь это место?
— С детства знаю, играла тут с пацанами. Девчонки-то боялись, а я — ничего, ходила. Вот это — мой вагон, здесь, кроме меня, никто не бывает. А я прихожу иногда, сижу здесь и на свалку смотрю, особенно летом. Такое зрелище, будто ядерная война тут прошла.
— Кстати, а ты видела ядерные взрывы?
Тоня обернулась:
— Конечно. Сейчас-то полигон закрыли, больше ничего не испытывают, а раньше чуть ли не каждую неделю взрывали. Но это далеко, километров сто отсюда... Знаешь, какая была романтика! Я тебе как-нибудь расскажу нашу легенду, но не сейчас.
Она вдруг остановилась, достала из кармана куртки спичечный коробок и чиркнула одной спичкой. Пламя заплясало на ветру, но не погасло, а я уставился на него, как завороженный, не в силах оторвать взгляда.
— Руку протяни, — тихо сказала Тоня.
— Что?..
— Руку протяни. Проверим, насколько ты смелый. А то, может, и вести тебя никуда не стоит.
Я послушался. Любопытство во мне смешивалось со слабым страхом, как в детстве при виде дворника с ремнем, и это было скорее приятно.
— Вот так, — Тоня поднесла горящую спичку совсем близко к моей ладони. — Кожа у тебя нежная, сразу видно, ни разу лопату в руках не держал.
Пламя обжигало, но я решил потерпеть: в конце концов, не причинит же она мне вреда, так, развлекается со скуки. Лучше бы, конечно, почитала что-нибудь, но это уж дело вкуса.
— Не больно? — полюбопытствовала Тоня.
— Пока нет, — я улыбался.
— А так? — спичка еще приблизилась.
Я сразу отдернул руку:
— Так — больно.
— Но не страшно? — она задула огонек и стояла с черной головешкой, зажатой в пальцах, словно мертвый высохший червячок.
— А чего бояться? Спички?
— Угу. Ну, пошли.
Товарный вагон, несмотря на необитаемый свой вид, оказался внутри чисто выметенным и даже почти уютным, если бы не холодный ветер, залетающий в раскрытую дверь. Я заглянул, стоя на земле, и увидел, что в глубине вагона кособоко возвышается стол с примусом, а рядом примостилось старое продавленное кресло, заботливо прикрытое куском чистой парниковой пленки. Тоня вскарабкалась по деревянной лесенке, зашуршала чем-то в углу, буркнула:
