Лет в пять маленький Юрка неожиданно стал называть отца "папа Женя" — как отчима. А потом у него появился друг, и началась, наконец, последняя часть этой истории...
* * *
Наступило 22 декабря 1999 года, среда, и Аля открыла глаза, чувствуя, как ноет, словно обручем сжатая, вся голова. Уши заложило, и каждый звук казался наглухо заколоченным в отдельный деревянный ящик, как в гроб. За окном было темно, валил густой снег, и фонари изо всех сил старались протолкнуть свой желтоватый неживой свет сквозь эту почти непроницаемую пелену. Электрический будильник на тумбочке показывал шесть часов пятьдесят минут утра.
Минувшей весной Аля добилась перевода в Академию имени Жуковского, на должность делопроизводителя технического отдела, и первое, что пришло сейчас ей в голову, было: не пойду. Гори оно все синим пламенем, как говорил Староста. Надо позвонить начальнику, пока он еще дома, и сказать, что ноги не ходят, глаза не смотрят и вообще, жизнь не мила. С начала декабря она отпрашивалась уже три раза, мучаясь от неловкости, но прекрасно понимая, что тащиться в таком состоянии на службу просто нельзя. Начальник вроде входил в положение, но всякому милосердию однажды настает предел, и люди задают закономерный вопрос: "А оно тебе надо?". И тебе приходится отвечать.
"Нет, не надо, — честно ответила Аля, слепо ища на полу тапочки. — Раньше мне нравилось служить в армии, носить форму, а теперь я не вижу в этом никакого смысла. Реально мне двадцать три года, по паспорту — двадцать шесть, а в душе, наверное, и все сорок. Я устала. Хватит с меня. Неважно, куда теперь идти, потому что везде все одинаково. Жизнь — и та одинаковая каждый проклятый день".
Из зеркала на нее глянуло невыспавшееся, бледное, с синяками под глазами лицо. Надо же, а ведь всего двадцать три года.... Двадцать три года! Сердце никудышное, колотится о ребра, стоит лишь пробежаться по лестнице, дыхания не хватает и на короткую прогулку, двух зубов уже нет (хотя снаружи это не видно), а неделю назад появился первый седой волос. Как все это рано — и как вовремя, потому что от жизни все равно ничего не осталось.
"Юра, — подумала она, стоя в ванной и слушая, как орет в комнате будильник и просыпается со стонами муж, — Юра, двадцатый век уже кончается, а тебя все нет. Я еще помню первый день с тобой — я красила штакетник, а ты пригласил меня попить кофе. Если ты больше никогда не появишься, пусть я тебя забуду. Мне надо как-то жить, хотя бы ради сына... Юра, я все еще люблю тебя, но, пожалуйста, оставь меня в покое!".
— Сашка? — в раскрытых дверях появился сонный взлохмаченный Женя. — Ты бы хоть закрывалась, а то ведь ребенок ходит...
Он совсем не выспался, часто моргал, на щеке остался розовый след подушки, и Але вдруг сделалось невыносимо жалко его, она даже почувствовала, как в душе зашевелилась слабая, почти материнская нежность. Бедный парень, такой ведь хороший, славный, за что ему такое...
— Женечка, — она повернулась, улыбаясь. — Тебе как спалось, милый?
Муж застыл:
— Что-то не так?
— Все так, — Аля протянула к нему руки. — Доброе утро.
Он попятился:
— Да нет, не все так... Сашка... Алька! У тебя что, кто-то есть? Ты никогда не говорила мне "милый".
— А теперь — говорю. Это плохо? Ты, между прочим, мой муж. При чем тут "кто-то есть"? Иди сюда. Можно тебя поцеловать?
— Да можно, чего там... — смущаясь, Женя развел руками и шагнул к ней. — Дай, я только дверь закрою, а то ведь спиногрыз — он везде.
— Он нас окружил, — добавила Аля.
...За завтраком глава семейства улыбался и смотрел то на жену, то на вялого ребенка, едва ковыряющего вилкой сосиску. Ему было хорошо. Что-то сдвинулось с мертвой точки — с той ужасной мертвой точки, в которой они висели долго-долго, еще с далекой, роковой весны девяносто третьего. Теперь следовало согреть этот слабый росток и начать поливать его, чтобы снова не зачах. Терпения Жене было не занимать.
— Эй, май фэмели! Ну-ка, взбодрились и послушали папу!
Аля с готовностью подняла глаза. Маленький Юрка состроил плаксивую гримаску:
— Папа Женя, чего ты орешь с утра пораньше?
— Просто папа. Хотя — можно и Женя, раз тебе так нравится. Я что хотел сказать? Сегодня мама на работу не идет. Я сам позвоню ее начальнику. А ты, Юрка, не идешь в сад. Погоди прыгать!.. Оба сидите дома и ждете меня. Я вернусь самое позднее в три, и мы пойдем — знаете, куда?
Мальчик внимательно посмотрел на отца и пожал плечами:
— Наверно, в цирк.
— Правильно! — от избытка чувств Женя потрепал сына по макушке, наклонился и чмокнул его в лоб. — Правильно, парень. В цирк. Я куплю билеты. Так что к трем будьте готовы. Аля! И надень ты хоть раз что-нибудь нарядное, все-таки семейный праздник.
— День взятия Бастилии? — невинно поинтересовался Юрка.
Аля фыркнула, пытаясь весело засмеяться, но неожиданно что-то, мелькнувшее во взгляде ребенка, остановило ее:
— Что, Юра?
Мальчик поморгал на мать, проткнул вилкой сосиску и с лопающимся звуком укусил ее мелкими ровными зубами:
— Да ничего, мам. Я потом тебе скажу.
Вид у него был вполне обычный, но то, как он посмотрел искоса, быстро работая челюстями, заставило Алю сразу замерзнуть.
— Хорошо, сыночек, ты потом все скажешь...
Женя брился, брызгался одеколоном, натягивал через голову свитер, мычал песенку, улыбался своей сидящей на кровати второй половине, что-то говорил, но она слышала только слова сына, повторяющиеся, как эхо в горах: "Я потом тебе скажу... потом тебе скажу... потом...". В этом что-то было — от того дня, когда, молотя ладошкой по стеклу джипа, он закричал: "Мама, туда!". Тот же странный взгляд, та же интонация, разве что голос уже другой, ведь дети растут быстро...
И вот — дверь квартиры. Короткий поцелуй в губы, две улыбки, отразившиеся друг в друге, ласковая ладонь на щеке, тихий шепот: "Мы вечером еще поговорим, Алька...". Дверь закрылась.
— Пока, Женя, — повторила Аля и медленно провела рукой по коричневой кожаной дверной обивке. Потом зажмурилась и попыталась представить, как провожала бы на работу другого человека, но ничего из этого не вышло. Какая работа? Она просто не отпустила бы его никуда. По крайней мере, первый месяц...
Сын сосредоточенно возился в своей комнате, производя массу громких, совсем не утренних звуков. У него что-то летало, падало, разбивалось, звенело и даже плескалось, словно он лил воду.
— Рад, что в сад не пойдешь? — подобрав с пола свалившуюся с вешалки шапку, Аля вошла в детскую и остановилась на пороге. — Юра! Что ты хотел мне сказать?
Мальчик, который всего-навсего двигал с места на место аквариум с рыбками, обернулся, постоял, глядя на мать веселыми искрящимися глазами, медленно расплылся в улыбке и ответил:
— Ему лучше.
— Опять! — почти сердито сказала Аля, прошагала к окну и раздвинула плотные шторы. — Юрочка, ну кому — "ему"?
— Ты сидела за партой с тетей Таней, — негромко и мягко возразил ребенок. — Вы смеялись. Вам было неинтересно слушать, что говорит Староста...
Аля мгновенно развернулась на сто восемьдесят градусов, словно по команде "Кругом!".
— ... потому что он бубнил, как заведенный, и ему самому было скучно, — Юрка оставил аквариум в покое. — А потом в комнату вошел он. Ну, он! О котором я тебе рассказываю! А ты не веришь! — глаза мальчишки блеснули.
— Юра, дальше...
— Он вошел и улыбнулся. Ему хотелось поприкалываться. Он еще не видел тебя, просто скучно человеку было...
— Юра, Юра, дальше! — держась за сердце и все еще пытаясь ухватиться за логику ("Танька рассказала?.."), Аля опустилась у батареи на корточки. Нет, Таня не могла ему такого рассказать. Еще в девяносто третьем они договорились не рассказывать ребенку н и ч е г о.
— Он подошел к Старосте и сказал, что сейчас поможет найти художника. Посмотрел на вас. И увидел — тебя. Мама, он подумал: Боже мой, вот она!.. Ты сидела и не могла говорить, а потом встала и сказала, что тебя зовут Саша. А он думал о Кощее, о какой-то Ларисе, о Татарине, и все они ему мешали, они ходили вокруг него, они были везде! Мама, он хотел взять тебя за руку прямо там, но не мог. Он подумал...
— Юра, дальше... — по лицу Али уже текли слезы.
— Мама, не плачь, он и сейчас думает то же самое: вот она! Знаешь, он до сих пор не верит, что у тебя есть такое же сердце, как у всех, и что ты можешь простудиться... Мамочка! — Юрка подбежал к матери и стал быстро гладить ее по голове. — Ну, ты чего?
Она поймала руку сына, сжала ее, приложила к своей щеке:
— Юра, ты ведь... читаешь его мысли? Какая я идиотка, как до меня сразу не дошло...
Поверить было страшно, не поверить — еще страшнее. Но все — буквально все подтверждало эту странную догадку. Начиная с поляны, которую мальчишка безошибочно вычислил среди сотен подобных полян. И кончая вот этим — насчет сердца. Такое даже Татьяна не могла ему рассказать...
— Он все время говорит, — объяснил Юрка. — Когда словами, а когда — картинками. Я его всю жизнь слышу. Раньше я думал, что он — здесь, а теперь понимаю, что нет. И он тоже думает, что меня нет, ему кажется, что я галлюцинация. Там такое слово... "ши-зо-фре-ния". Ему кажется, что он ей заболел. Вот.
Аля сидела, покачиваясь на месте с закрытыми глазами. Волна благодарности, облегчения, счастья, почти экстаза так захлестнула ее, что говорить стало невозможно и не о чем, все центры — речевой, мыслительный и прочие — разом отключились, оставив только чистое сознание, полное почти мучительного восторга. Вот оно. Тот самый момент. Маленький вестник — словно голубь — принес зеленую ветку.
— Юра, — с трудом выдавила она, прислушиваясь к странному звуку, возникшему внутри, — расскажи мне еще о нем. Все, что знаешь...
— Да это рассказывать — целый день! — засмеялся мальчишка. — Сказать, как его зовут? Как и меня — Юра. Он, когда чихает, говорит: будь здоров, Юрочка, спасибо, милый.... У него летом зуб болел, и он очень боялся врача, три раза ходил в поликлинику, сидел в коридоре, а потом сматывался. Ты веришь?..
— Верю. Честное слово — я тебе верю!
— Он часто говорит о тебе и показывает тебя, как на картинке в рамке. А потом представляет железную дверь и запирает ей эту картинку, но не потому, что ему не хочется на тебя смотреть, а потому, что это нельзя. Но дверь ненастоящая, мам. Он потом подходит к ней, открывает щелочку и подглядывает... Он ненавидит Кощея, только называет его по-другому... Фредди... Фредди... — лицо ребенка на секунду сделалось отсутствующим. — Ага, Фредди Крюгер!
Аля нахмурилась:
— А что это сейчас было?
— Я забыл слово и спросил у него, — буднично пожал плечами Юрка. — Ему смешно. Он думает, что сошел с ума, а я — чертик, который завелся у него в голове. Один раз папа Женя показал мне табличку и спросил, что там написано. Я не умел читать. А он — когда я передал ему картинку — все прочитал и объяснил мне словами. Так много раз было. Я могу спрашивать, если мне что-то непонятно, и он иногда отвечает. А иногда злится и говорит: "Господи, избавь ты меня от этого наваждения!".
— А что он сейчас делает? — она боялась услышать ответ, любой ответ, просто потому, что тогда не верить стало бы совсем невозможно.
— Лежит. Там метель, он смотрит в окно. Дома никого нет. Не работает телефон. А у него болят почки, вот тут и тут, помнишь, я вчера спрашивал...
— Он здесь, в Москве? — Аля стала подниматься на ноги, не сводя глаз с сына. — Он дома?
— Нет, это... — короткий отсутствующий взгляд, — это какой-то гостевой дом метеостанции. Рядом лес, очень много снега.... На улице есть автомат, но сейчас у него не так сильно болит, и он раздумал идти. Мама, а там уже давно светло! Разве так бывает?
— Бывает. Наверное, другой часовой пояс... Юрка! Ты можешь с ним говорить? Он тебя слышит?! — Аля стремительно приходила в себя и чувствовала, как сердце, разгоняясь, набирает и набирает обороты. Звук внутри стал сильнее: это была почти забытая музыка, но сейчас в ней прорезались тонкие, тревожные ноты, похожие на завывание далекой сирены.
— Да, только он не верит, что я — это я. Ему кажется...
— Юра, миленький, солнышко, скажи ему: "Немедленно вызывай врача!".
Пауза.
— Ну, сказал.... А он смеется и хочет взять сигареты со стола, но ему больно протягивать руку, и он сейчас пытается сползти с кровати.
— Скажи ему, кто ты! Скажи свою фамилию!
— Да я говорил, мам. Но он думает, что я — это он, только в детстве. Он тоже Голубкин. А почему так, мам? Может, он — это я, только взрослый?..
— Юра! — Аля крепко взяла сына за руки. — Я потом тебе все объясню! Повтори ему сейчас дословно: "Ты мне не как папа, а как мама, мне нужно все время видеть тебя, чтобы не умереть с голоду". Запомнил?
Короткое молчание.
— Мам, он чего-то расстроился. Я так не буду, мне не хочется делать ему больно.
— Юра! — Аля сжала ладошки сына сильнее. — Скажи ему... Господи, что же сделать, чтобы он поверил.... О! Придумала. Спроси его: "Это ты нарисовал Мадонну в башне?".
Лицо мальчишки неожиданно прояснилось:
— У него в голове п а у з а, мам! Он не знает, что сказать! Давай дальше, пока он слушает, а то он все время отвлекается, чтобы не слушать!
— Юрка, говори: "Очень красиво, только краска уже отваливается".
— Мама, ты же не это хочешь сказать!
— Милый, пожалуйста! Я не знаю ничего такого, чего не знает он... как же сложно... он все принимает за свои собственные мысли! Юрка, что бы нам придумать?..
Мальчик с серьезным видом покусал нижнюю губу, повел глазами по сторонам, взглянул в светлеющее окно:
— Мам, ты должна знать что-то, чего не знает он. Подумай! Про меня он знает все. А еще он думает, что это какие-то фантазии... и у него... там, внутри, где душа, есть такая картинка...
— Какая? — Аля тревожно поежилась.
— Про него и про тебя. Я не понимаю, но... Он говорит: "Я уже старый. Я никогда не смогу найти другую девочку, с которой можно..."...
Ощущение присутствия в комнате третьего человека достигло в ней пика, и машинально, не отдавая себе отчета, Аля вдруг вскрикнула:
— Юра! Не произноси это слово!
Мальчик умолк.
— Ой, я не тебе... — пробормотала она. — Это я ему сказала.
Теперь сын удивился:
— А ты что, правда его знаешь? Все так и было, как он показывает? Почему тогда его с нами нет? Он далеко, туда надо лететь самолетом, а потом или на машине через большой лес, или на вертолете, и еще пешком. Почему он не с нами?
Она опустила голову:
— Так получилось...
Мысли вертелись вокруг одного и того же: что сказать, чтобы он поверил? Неважно, что так не бывает, что это — чудо, размышления оставим на потом, сейчас главное — заставить его поверить. Но как?
Хорошо. Попробуем это осмыслить. Телепатии не существует — доказано наукой. Но она есть — доказано маленьким Юркой. В мире нет ничего невозможного. Что отсюда следует? Все одна вещь: вряд ли малыш стал бы читать мысли постороннего человека. А значит, далекий майор запаса Голубкин ему не посторонний. Что ж, на это она надеялась с того самого дня, как узнала о своей беременности. В этом и убедилась сегодня.
