— Виноват север, — сказал молодой человек угрюмо и зло.
— Ах, север... даже твоя ненависть должна бы иметь пределы. Может быть, ссору вчера из-за женщины — алого пояса тоже затеяли с их подачи? Ты слишком мечтал о войне... сейчас повод есть, но оружия нет.
— Ты будто с облегчением говоришь!
— Не хочу, чтобы ты сейчас натравил на нас и чужих, и своих. Что до пустых подозрений... ведь это ты рассказал ему о птице. Разве ты намеренно мог отдать Кайе кому-то?
Словно копьем в живот ударил, так изменилось лицо Къятты.
— Ты... обвиняешь меня?
— Ты сам себя обвиняешь, — бросил Ахатта. — Откуда ты вообще выкопал эту птицу?
— Я не помню, — в голосе старшего внука звучало отчаяние. — Хотел помириться с ним, такая была возможность! Если бы мать оставалась в сознании... никому другому я сейчас не доверюсь.
— Теперь это не имеет никакого значения, — безжалостно отозвался Ахатта.
Къятта постоял миг неподвижно, вдохнул глубоко, будто в воздухе пытаясь уловить ответ. И что-то решил для себя.
— Это был север, — бросил через плечо, перешагивая через порог. — И кто-то северянам помог... хоть об этом подумайте.
Больше он ни с кем не разговаривал. Оседлал свою грис и умчался невесть куда.
**
Астала. Дом Шиталь
Огонек был уверен, что его вышвырнут из дома Шиталь, даже, вернувшись после своей вылазки, намеренно вышел во двор и бродил у ворот, пока не появилась хозяйка и не увела его во внутренние покои. Там она объяснила — никуда ты отсюда не пойдешь. Если это не случайная гибель, а нападение, кого первым подозревать в устроенной ловушке? Правильно, полукровку, северного шпиона, который отправил Кайе за птицей, а сам на всякий случай остался в безопасности.
— Он мне тебя доверил, и я не могу допустить, чтобы тебя убили, — сказала Шиталь.
— Если меня все равно заподозрят...
— Останешься здесь — не заподозрят, — отрезала Шиталь, и он чуть не впервые осознал, что она не просто красавица, но та, с кем даже Ахатте стоит считаться.
Когда-то Огонек ошалел бы от счастья просто пройти рядом с ней по дорожке. Потом, вселившись в ее дом, почти не видел саму хозяйку. А вот теперь — сидит напротив нее, окутанной жемчужно-белым шелком, и перед ним стоит чашка ароматного напитка, приготовленного ее точеными руками — и сама она так добра, участливо смотрит... а он ничего не чувствует.
И глотка сделать не мог.
— Мне кажется, ты считаешь себя виноватым, — сказала Шиталь. — Но в чем? Что не отправился вместе с ним?
Откровенничать Огонек не собирался. Даже с ней. Тем более с ней, брату Кайе и то нашлось бы, что высказать...
И, будто услышав эти мысли, Къятта появился; еще заслышав его стремительные шаги, Огонек не сомневался, кто может врываться сюда столь по-хозяйски. Гость остановился в центре комнаты, немного не дойдя до сидевших возле окна Огонька и Шиталь. Среди солнечных ажурных теней и пятен его фигура казалась вонзившимся в пол копьем.
— Ну, здравствуй, — сказала Шиталь, поворачиваясь к нему; сложила на коленях руки в тяжелых браслетах, вставать не спешила. — Ты напугал моих людей, кажется?
— Они пытались меня задержать.
— Всего лишь до того, пока не предупредят меня. Так какое у тебя ко мне дело?
— К тебе никакого... мне нужен этот.
К Огоньку Къятта чуть повернулся, но тот ощутил — будто прицелился в полукровку. Шиталь тоже слегка развернулась, так, чтобы подросток был у нее за плечом.
— Все, кто в моем доме, тоже имеют право на уважительное отношение.
— Неожиданная защита. Хотя, раз ты его продолжаешь держать у себя... может и к тебе у меня есть дело, — сказал Къятта, и казался спокойным; лучше бы разнес полкомнаты. Огонек помнил его в подземелье — тоже само спокойствие...
— Твой брат попросил меня приютить мальчика. Почему бы мне не продолжать это делать сейчас?
— Потому что этот мальчик очень уж кстати вернулся в Асталу! Не делай вид, что не понимаешь, пока я не задумался, кому еще ты союзница. А мой брат... Он вечно его защищал — во вред себе.
— Я просто был его другом, — тихо сказал Огонек, и его услышали:
— Хорошо мыши дружить с энихи, — Къятта наклонил голову, янтарные глаза потемнели. — Удобно. Скажешь, что многое давал взамен?
— Сейчас я жалею о том, что дал очень мало, — Огонек понял, что еще слово, и разревется, как младенец двух лун от роду.
— Выйди, — приказал Къятта Шиталь, кинув на женщину горячечный взгляд. Это было уж слишком, таким тоном говорят с провинившимися слугами. Но она — хозяйка, и тонкие брови сдвинулись, выдавая гнев. Шиталь тоже умела сердиться, хоть и терпение ее превосходило мыслимые пределы.
— Ала, я не хочу прятаться, — сказал Огонек. Ему стало почти интересно. Чтобы его сейчас напугать, понадобилось бы что-то другое или кто-то другой, не Къятта.
— Ты не захочешь ссориться с нашим Родом, — произнесла Шиталь, и это был не вопрос; она смотрела на гостя, сжимая на груди руки, а пальцы комкали тончайшую накидку из жатой искрящейся ткани. Еще миг, и Къятта хозяйку дома попросту вышвырнет, понял Огонек. Чего ему надо, кто укусил?
— Я тебя... прошу дать нам поговорить, — с трудом произнес Къятта. Что-то он такое увидел в Шиталь, чего не сумел Огонек, хоть сам недавно понял — она не просто красивая женщина. И слуги не просто так пропустили незваного и наглого гостя: знали, что хозяйка себя в обиду не даст.
Она немного подождала — и кивнула. Не быстро и не медленно, плавно покинула комнату, будто решила полюбоваться цветами в саду, или вспомнила несрочное дело.
Къятта развернулся к подростку и смотрел на него в упор. Огонек не отворачивался; было даже почти хорошо в этот миг, что-то живое, а не сосущая безнадежность.
— Хорошо, что я не убил тебя тогда.
— Ты это сделал, — сказал полукровка. — Если бы другой не спас, я был бы мертвым.
— Крысенок, — прошептал Къятта, из-под ресниц презрением и ненавистью окатив Огонька. Жесткие пальцы впились в плечо:
— Ты его чувствуешь?
— Что?
— Связь айари и чимали! Не придуривайся, я знаю про все твои подвиги!
— Нет, — Огонек пробовал собрать мысли в единое целое. Он не ожидал... не таких вопросов. — Когда его ранили, я был... сейчас ничего. Он же погиб, — голос стал хриплым на этом слове.
— С тобой все было в порядке? Ты чувствовал его смерть?!
— Нне... не уверен...
— Он жив? — казалось, еще немного, и пальцы попросту переломят кость.
— Я не знаю! — взмолился Огонек. — Как я могу...
— Иди к нему.
— Куда?? На то место?
— Недоумок. К его Огню. Вспоминай! — Къятта хлестнул мальчишку по щеке.
— Я не могу! Я не знаю, как!
— Как ты лечил этих уродов с севера? Откуда брал Силу? — Встряхнул Огонька, так, что у того зубы стукнулись друг о друга. — Ну?!
Огонек пытался собраться с мыслями, с чувствами, хоть с чем-то , что поможет ему. Сейчас он и сам не понимал, хочет исполнить приказ, чтобы освободиться, или чтобы узнать о друге... и почему это не пришло в голову раньше! Ох, и правда недоумок... Ведь сам бежал через темный лес, чтобы спасти от замыслов Лачи... В мозгу словно камни сталкивались, мешая слышать и думать. А янтарные глаза прожигали его насквозь, и от этого было больнее, чем от хватки, и бесполезными, жалкими были все усилия.
— Он жив! — выкрикнул Огонек, и собственный голос отозвался в ушах, словно скрежет.
— Что с ним?!
— Я не знаю! Больше я ничего не могу! Но он жив!
Огонек отлетел к стене, ударившись затылком. Когда сумел собраться, и перестали плавать искры перед глазами, понял — Къятты в комнате нет. Но подросток не успел облегченно вздохнуть — вошла Шиталь.
— Подслушивать нехорошо, — она присела на корточки перед мальчишкой. — Но полезно. Почему ты соврал?
— Ала? — растерянно проговорил Огонек.
— Даже не отрицай. Я видела твое лицо — да, я еще и подглядывала. Ты ничего не смог.
— Но... — подросток оглянулся — не появился ли Къятта.
Шиталь кивнула:
— Он поверил бы и птице — пересмешнику. Он слишком хочет услышать то, что ты и сказал.
Огонек молча смотрел на красивую женщину, понимая, что впервые не испытывает неприязни к старшему из внуков Ахатты.
После он долго ругал себя за то, что сам не подумал об очевидном, и раз за разом пытался нащупать хоть полупрозрачную ниточку, но не было ничего. Ничего, кроме сосущей вины — ведь сразу поверил; не потому ли, что в глубине души хотел избавления?
Къятта с несколькими разведчиками ускакал к месту гибели брата. С ним хотели отправить еще людей, и Тарра предлагал своих — беспристрастный свидетель, но Къятта будто обезумел и говорить ни с кем не хотел.
Про это Огонек знал от Шиталь, а та — от самого Тарры. Новости в Астале разлетались быстро.
— Мне еще по секрету сказали, что он поначалу хотел и тебя прихватить — вдруг поможешь в поисках, но потом передумал. Ты ведь наверняка попытался бы снова удрать, и поди еще разбери, правду скажешь или нет, мог намеренно направить в другую сторону...
Шиталь верила, что он так бы и поступил. А он час за часом снова и снова пытался понять, сохранилась ли связь, жива ли она — неужто просто прекратилась после смерти Ведущего, ничем, никак не сказавшись?
Узнав, что Къятты в городе нет, Огонек решился. Если его не пропустят... ну что ж, изгороди тамошние вполне преодолимы, желающих просто так залезать в этот дом не имелось.
Пустая скорлупка большого ореха валялась на тропе. Смешно, сказал себе Огонек. Я так страдал, что вынужден был вернуться сюда, а теперь сам пробираюсь тайком. Вот одна знакомая дорожка, и другая — в этой части сада часто бывал Кайе, и слуги без нужды не захаживали. Сейчас, без него, по-прежнему было пусто. Если не смотреть по сторонам, то он будто бы тут. Вон на тех ступенях любил сидеть. И тоже можно присесть, а он словно бы в доме, сейчас окликнет.
Вокруг толпились песни, спетые в этих стенах, в этом саду, постепенно становясь тенями — и тая.
Подросток вспомнил северный обряд в пещере, вспыхнувшее пламя, так напугавшее там. Теперь он знал причину своего страха. А Кайе смирился, что его подопечный шарахается от внезапного огня... просто сидеть у костра полукровка мог, и на том спасибо.
Огонек нагнулся, взял скорлупу ореха, немного щепок, и кусочек коры. Вечерело, в коридорах уже горели факелы. Никем не замеченный, он пробрался в дом через покои товарища, поджег длинную веточку и вернулся в сад. Там положил в скорлупу щепки, а все это поместил на кусок коры. Поджег — получился будто бы крохотный светильник на постаменте. Нагнулся, взял его в руку, держал на открытой ладони. Страх подкатил — и ушел. Сейчас это лишнее — страх. Огонь должен гореть здесь, у этой двери, на этих ступенях. Не разжимая губ, повел еле слышный напев, сам не знал, какой и о чем. О лесе, наверное. О бесконечных тропах. И о пропавших на них.
— Зачем? — раздался сзади прохладный мягкий голос. Киаль в траурной темно-лиловой накидке стояла на ступенях террасы, и удивленной таким гостем не выглядела. Огонек не понял сначала — что зачем? Пламя, или песня, или зачем сам пришел?
— Я должен...
Начал, и не знал, как продолжить. Кому должен? Для чего?
— Не стоит приносить сюда северные обряды.
— Да, ала. Прости, я пришел без спроса...
— Къятта уехал, ты, наверное, знаешь. Это для тебя лучше. Мой брат вряд ли пощадил бы тебя, застав здесь.
— У тебя два брата.
Плотно сжатые губы не давали сорваться иным словам.
Киаль пожала плечами — зазвенели браслеты, и будто птичьи крылья мелькнули возле ее рук.
— Пока нет Къятты... Тебя будут кормить в этом доме, если пожелаешь остаться.
Ушла, мелко ступая, словно танцуя.
**
Отроги северных гор
Небольшая комната без окон, факелы закреплены на стенах — свет ровный и теплый, от глаз не укроется ни одна мелочь. Неподвижное тело на каменной тусклой плите, под низким неровным сводом.
Лешти, подручный Лачи, бросил беглый взгляд на пленника — и ужаснулся: его руки не удерживали ни ремень, ни цепь.
— Ты обезумел, — прошептал он, весь страх и гнев ухитрившись вложить в едва слышное восклицание. — Освободил-то зачем?
— Он не проснулся раньше, и сейчас не проснется, — Лачи не понижал голос. — Мне нужна возможность коснуться любой нужной точки на нем.
Кайе привезли на рассвете, под действием зелья, надежного и для людей, и для животных. В таком состоянии находился уже несколько дней, с часа, когда все случилось. Зелье действовало хорошо — лишь один раз пленник шевельнулся, что-то шепнул. Лачи, хоть и хорошо разглядел своего врага в Долине Сиван, с любопытством скользил взглядом по чертам юноши. Странно... Сейчас, когда спокойно лицо, не поверить, что оно способно выражать бешеную ярость. Так очерчены губы, что кажется, они чуть улыбаются; если смотреть только на лицо, никогда мастера изваяний не выбрали бы его образцом для изображения воина. И совсем мальчишка ведь, на свои семнадцать и выглядит — а в этом теле живет вся мощь подземного огня. Как его могли отдать северянам? Или это все же ловушка? Человек, способный провернуть то, что сделал тот парень с юга, мог простирать свои замыслы и дальше. Но Лачи тоже не птенчик неоперившийся, найдет, чем ответить.
Главное, Кайе здесь.
— А если узнает твоя Соправительница? — спросил Лешти.
— Постараюсь, чтобы к этому времени меня уже не волновало ее мнение и было, чем ответить. А сюда она не придет, не может тут быть и ненавидит эту гору. Говорит, слышит голоса сотен погибших, чьи жизни забрал головоног.
— Мне тоже не по-себе, — признался подручный. — Хотя нас разделяют зал и коридоры, все равно. Я тоже ушел бы с радостью.
— Здесь ты мне и не нужен, более того — бесполезен. Займись охраной и разведкой на ближних и дальних тропах. Пока никто не должен нам помешать.
Лешти будто ветром сдуло, хоть и не было ветра в каменной клети. А ведь далеко не трус...
На пороге, будто на смену ему, с поклоном возник человек — средних лет, с седыми висками и доброй виноватой складкой у губ. Он приблизился к пленнику осторожно, готовый в любой миг спасаться бегством.
— Не укусит он тебя, — улыбнулся Лачи. — Он не очнется еще долго.
— Я верю, эльо. Что будет, если мне не удастся совладать с ним?
— Если не удастся — я не стану тебя винить. Но прошу, — Лачи подчеркнул слово — Сделай все, что в твоих силах. Награда само собой — поручение чрезвычайно важно для Тейит.
— Понимаю, эльо.
— Постарайся не обращать внимание ни на что другое, кроме него. Это все только эхо. Я должен выйти, не так ли?
— Мне бы этого не хотелось, — покаянно сказал человек, и добавил: — Но так проще будет чувствовать его одного.
Лачи вышел и остановился в коридоре у дверного проема. Прислонился к стене и не единым движением не показывал, что он живой, не каменный. Много прошло времени. Наконец, покачиваясь и тяжело дыша, появился человек с седыми висками: бледнее мела, но с пунцовыми пятнами на щеках. Он покаянно развел ладони и склонил голову:
