С сознанием полной законности своих действий Гильгамеш задумчиво любовался красотой своей пленённой Королевы. Даже сейчас спящее лицо Артурии сохраняло строгое выражение, словно и в забытьи над ней продолжал довлеть чудовищный груз идеалов. Оковы сна надёжно оплели Короля-рыцаря, обездвижив его и лишив собственной воли. Их тяжесть была губительней железных кандалов, крепче толстых стальных цепей, ибо она подавляла силу не только физическую, но и духовную. Но спящий лев — это всегда лишь большая пушистая кошка. Очертив кончиками пальцев шею и скулу Артурии, Гильгамеш убрал невидимый волосок, случайно упавший ей на лицо. И нетерпеливо взглянул в окно, ища на горизонте здание вокзала. Лев интересен только тогда, когда он из кошки превращается в грозного хищника. В остальных случаях это просто обыкновенная кошка.
Но что сделало Артурию столь исключительной в глазах Гильгамеша? Что разбудило усталую, пресыщенную всеми мыслимыми благами человеческой цивилизации душу? Не пресловутая ли воинственность Короля-рыцаря? Не то ли бесстрашие, что светилось в тёмно-зелёных глазах всякий раз, как Властитель Лицея оглашал свою волю, пред которой склонялись все остальные люди? И разве не было непоколебимое благородство девушки для Гильгамеша первой искрой, от которой зажглось пламя любви? Подобное противоречие чувств и желаний может показаться на первый взгляд странным, если не несовместимым. В действительности же оно встречается сплошь и рядом. Так люди ещё с древних времён пытаются подчинить огонь. Они хотят, чтобы он готовил их мясо, но не сжигал одежду и жильё. Чтобы его пламя было способно расплавить металл, но не выходило за пределы предназначенного для того очага. Человечество строит дамбы и электростанции, чтобы использовать воду, но при этом жалеет, если река мелеет и теряет свою былую силу. Оно присваивает себе силу атомов, но порой забывает, насколько разрушительными бывают последствия, если допустить хоть малейшую ошибку в обращении с ней. Гильгамеша притягивали в Артурии именно её независимость и твёрдость духа. Он черпал истинное наслаждение, любуясь переливами этих граней её характера, а вместе с тем он постоянно ограничивал её свободу. Гильгамеш стремился подчинить себе каждый шаг Артурии, но начинал скучать, когда их отношения достигали полной гармонии. Не для того ли он при каждой встрече провоцировал Артурию на ссору, чтобы увидеть в ней прежнего Короля-рыцаря? Чтобы в очередной раз убедиться, что она ещё не превратилась в одну из его покорных слуг? Лев на золочёной цепи. Но Гильгамеш не учёл, что лев не может жить на привязи. Льву нужна бескрайняя саванна, в которой он был бы полновластным хозяином — только тогда можно будет любоваться его гордой поступью и величественной силой. Иллюзорная свобода, которую даёт цепь, пока она не натянута, не способна заменить настоящей независимости. И лучше всего это будет чувствовать сам лев. Пойманный зверь всегда будет ощущать удавку на своей шее, готовую в любой угодный хозяину момент подавить собственную волю зверя.
А может, Гильгамеш подсознательно продолжал их с Артурией поединок с того самого момента, как впервые встретился с ней в Лицее? Он до сих пор может с отчётливостью воскресить в своей памяти побелевшие костяшки пальцев, стискивающих край парты, и твёрдый, жёсткий голос: 'Да, у меня есть вопрос. К Гильгамешу'. Ведь, в конце концов, их период противостояния так и окончился ничем. И сколько бы столкновений у них не было, ни один из королей Лицея не мог взять над другим верх. А значит, продолжал считать Гильгамеш, Артурия должна ему подчиняться. Он с детства привык к собственному превосходству над другими, как в физической силе, как в умственных способностях, так и в силе характера. Необоримый Энкиду был исключением, лишь подтверждающим правило. Доминирование над остальными людьми оставалось фактом, естественной вещью. И поэтому Гильгамешу никогда даже и в голову не приходило, что девушку, которую он любит, девушку, которую он считает неповторимой, девушку, которая обладает столь сильным внутреннем стержнем, надо признать равной самому себе.
* * *
'Тук-тук... Тук-тук-тук...' — раздавался в отдалении звук шагов — не слишком далеко, но и не слишком близко. 'А вот и Гильгамеш, — сквозь сон подумала Артурия. — Кажется, я всё-таки вздремнула ненадолго. Надо подниматься...'. Мысли ворочались вяло и неохотно, увязая в сладкой дремоте. С трудом Артурия разлепила тяжёлые веки, и перед её взглядом появилось что-то светлое и расплывчатое. Чтобы понять природу этого предмета, необходимо было употребить некоторое количество воли и настойчивости, присутствия которых Артурия в себе сейчас совершенно не ощущала. Ей было тепло и уютно, приятная тяжесть сковывала все члены её тела, наполненные истомой, и даже шея как будто не болела от долгого сидения за столом. Гильгамеш всё ещё где-то шёл, и Артурия, закрыв глаза, дала ласковому, невесомому забытью вновь убаюкать себя, отправляя в туманную страну теней и видений. Однако на этот раз ей уже не удалось так глубоко заснуть. Дремота постепенно отступала, сознание прояснялось, и умозаключения Артурии становились всё отчётливее и связанней; некоторые факты, ранее от неё ускользавшие, проступили теперь с необыкновенной ясностью. Например, то, что уж что-то больно долго Гильгамеш возвращался. Если он уже зашёл в аудиторию, самое время ему потрясти её за плечо и разбудить. Да и, если разобраться, звук шагов не так-то уж напоминал шаги. Гораздо больше сходства обнаруживалось с движением поезда. Поезда? Артурия распахнула глаза. На этот раз зрение сфокусировалось, и она увидела перед собой блестящий кусок бежевого пластика, облицовывающего, очевидно, некую вертикальную поверхность. Некоторое время Артурия смотрела на неё бессмысленным взглядом, не в силах до конца побороть всё ещё одолевающую её сонливость. Затем непонимающе моргнула — как-то это было странно. Медленно просыпающийся мозг сопоставлял посылаемые органами чувств ощущения с последними запечатлёнными в памяти событиями. Она же была в аудитории. Парты были точно другого цвета. Может, она ещё спит? Движимая недоумением, Артурия протянула руку по направлению к блестящей поверхности; тело непроизвольно дёрнулось, и в этот момент девушка с изумлением осознала, что лежит на полугоризонтальной поверхности. Подняв ладонь, она ощутила скользкую прохладную материю — Артурия была укрыта какой-то тканью, больше всего напоминающую внутреннюю обшивку одежды. Что за мистика? Что вообще произошло? Она же была в университете и... Нет, она совершенно уверена, что именно там она и осталась! Остатки сна как рукой сняло. В полном замешательстве Артурия поднялась с... с чего бы то ни было.
Виски тут же заломило, очертания предметов вновь расплылись, и Артурия со стоном схватилась за лоб. Впрочем, через пару секунд всё прошло, только голова оставалась по-прежнему ватной и тяжёлой. Что-то с шелестом соскользнуло с груди и упало Артурии на колени — это был лимонного цвета пиджак. Озадаченно оглянувшись, она обнаружила, что действительно находится в вагоне скоростного поезда. Блестящий пластик оказался облицовкой стен и потолка, а сама она сидела в кресле с сильно откинутой назад спинкой. Артурия ошеломлённо тряхнула головой — что за чертовщина? Ведь она совершенно ничего подобного не помнит. Она смотрела в окно, ждала Гильгамеша... Это какой-то гипноз! И, тем не менее, все органы чувств подсказывали Артурии, что происходящее было слишком реально для внушённой иллюзии.
В нарастающем смятении повернувшись к окну, за которым один пейзаж стремительно сменял другой, Артурия наконец заметила сидящего напротив Гильгамеша, который увлечённо читал журнал 'Текнолоджи'. Когда он поднял на неё свой спокойный и невозмутимый взгляд, Артурия подумала, что ещё немного и она поверит, что сошла с ума. Собственное её появление в вагоне было настолько сюрреальным, что она бы не удивилась, если бы Гильгамеш, увидев её, в ужасе закричал, словно она была перенёсшимся сюда против своей воли фантомом. Однако вместо этого он лишь как ни в чём не бывало спросил:
— Уже пришла в себя, моя Королева?
— Почему я здесь?
— Потому что мы едем отдыхать, в лес.
— Какой ещё лес? — беспомощно наморщила лоб Артурия, силясь вспомнить хоть какую-нибудь зацепку, которая дала бы ключ к настоящему.
— Оу, кажется, я всё-таки немного переборщил со снотворным, — усмехнулся Гильгамеш, и что-то хищное прорезалось в очертаниях его скул.
Артурию охватило смутное ощущение опасности, от которого внутри что-то сжалось и напряглось. Состояние это было ей знакомо: оно посещало Артурию каждый раз, как она брала в руки саблю. Лес. Велосипеды. Прошлая пятница. Разговор. Очень медленно, неохотно, и, тем не менее, неотвратимо, разрозненные кусочки загадки складывались в одну логическую цепочку. Артурия недоверчиво заглядывала в изучающие её рубиновые глаза и к своему возрастающему ужасу читала в них единую, неизменную, неизбежную правду, в которой эти глаза ей открыто признавались. В одно мгновение нелепый калейдоскоп событий обрёл определённый и единственный смысл, не оставляя Артурии ни капли сомнений и приводя её во гнев.
— Так это значит, ты меня усыпил?
— Да.
— И таким образом отвёз на вокзал?
— Да.
— И перенёс меня в поезд?
— Да.
— И теперь мы едем на ту самую прогулку, на которой ты настаивал в прошлую пятницу?
— Да.
— Да ты с ума сошёл, что ли, так делать? — угрожающе проговорила Артурия, испепеляя Гильгамеша взглядом. Бессильная злость, недоумение, обида от обмана, негодование — всё смешалось и, как огнём, охватило её душу.
Но даже в такой ситуации Гильгамеш умудрялся смотреть на Артурию сверху вниз. Вся его расслабленная, удобная поза являла собой ту снисходительность, с которой взрослый смотрит на маленького неразумного ребёнка — и это было ещё одним оскорблением для Артурии.
— Я уже говорил, моё слово — закон. Прими это и смирись. Женщина по-настоящему чувствует себя счастливой только тогда, когда ей есть, кому подчиняться.
— Хочешь сказать, что я даже собственным телом распоряжаться не могу?!
Не говоря ни слова, Гильгамеш перелистнул страницу журнала и вновь погрузился в чтение. Потому что ответ был очевиден. Конечно, он имеет право решать, где и сколько его любимая пробудет. Разве она предполагала как-то иначе?
Жгучее негодование переполнило Артурию, заставляя её на мгновение онеметь; лицо её, перед этим начавшее было набирать краску, побледнело, исказившись в чертах и являя собой безмолвное, но самое выразительное восклицание. Однако вскоре шок прошёл, возвращая Артурии самообладание. Решительно встав, она выхватила из рук Гильгамеша журнал и, подождав, пока тот поймёт, что произошло, нарочито медленно, с треском разодрала журнал пополам. Помятый глянец с сухим хлопком шлёпнулся на откидной столик. И теперь уже поднялся Гильгамеш. Неторопливо, со свойственной ему одному манерой, в которой читались сила и способность повелевать другими. В следующий момент они сцепились, он — пытаясь заставить её сесть, она — сопротивляясь.
Сколько Артурия ни знала Гильгамеша, вид его никогда её не устрашал: его поступки могли шокировать, но как человека, Артурия никогда не боялась Гильгамеша. Возможно, в этом была заслуга Утера: нрав отца научил девушку никогда не тушеваться. И сейчас, рыча сквозь стиснутые зубы, Артурия бесстрашно боролась с противником, рядом с которым казалась вдвое меньше ростом. Всю свою мощь вложила она в этот поединок, в очередной раз доказывая, что не просто так прозвали её Королём-рыцарем. Откуда в ней было столько стали, столько неистовства — столько нечеловеческого напора? Ни на миллиметр не сдвинулись её подрагивающие от напряжения плечи. И — о да, как она была в этот момент прекрасна! С грозно сведёнными бровями, с яркой зеленью глаз, потемневшей от ярости, это была вновь та самая девушка, которая некогда так дерзко бросила Гильгамешу вызов. Её звёздное сияние невозможно было перепутать ни с чем иным. Свирепый лев, способный оставить смертельные раны, если ты его не укротишь. Глядя на Артурию, Гильгамеш чувствовал, что, если бы это было возможно, он бы влюбился сейчас по второму разу. То, как она самозабвенно сопротивлялась ему и телом, и душой, будоражило нервы и кровь, пробуждая от смертельной скуки. Ярость Артурии была дурманящим ядом, заставляющим испивать его вновь и вновь. Воистину, не было подобных ей в этом мире.
Но хоть короли и были равны друг другу, положение их не было одинаково. Ещё когда Артурия разрывала журнал, она спросила саму себя, чего она хочет добиться помятой стопкой мелованной бумаги. У Гильгамеша наверняка всё продумано. Скоростной поезд дальнего следования ходит не каждые пять минут. Скорее всего, это один из последних рейсов, и хорошо, если поздно вечером ещё будет обратный. Но до того времени она всё равно будет вынуждена оставаться там, куда её привезли, словно потерпевший кораблекрушение и выброшенный на необитаемый остров моряк. Домой звонить бесполезно — слишком большое расстояние. Машина поспеет разве что к утру, если не позже. Недаром же они едут на экспрессе, который преодолевает гигантское расстояние за какой-то час. Дерись — не дерись, а ей уже никуда не деться. Этот вывод лишил дальнейшее сопротивление какого-либо смысла, поставив тем самым в нём точку. Однако логика властна только над разумом, но не над эмоциями. Осознание, что всё выходит действительно так, как того хочет Гильгамеш, ещё больше разозлило Артурию. Навалившись вперёд всей массой, она с силой оттолкнула его от себя, заставив пошатнуться, и самостоятельно опустилась в кресло. По лицу Гильгамеша скользнула тень удивления, однако в виду покорности Артурии, по крайней мере, видимой, ему не оставалось ничего, кроме как тоже вернуться своё место. Некоторое время он ждал ещё какого-либо продолжения протеста, но поскольку Артурия, демонстративно отвернувшись к окну, оставалась нема и неподвижна, словно камень, углубился в конце концов в свой телефон.
Артурия смотрела на мелькающие столбы с паутиной электропроводов, и не видела их. Внутри неё всё клокотало. То, что Гильгамеш эгоистичен в своих желаниях, было для неё давно испытанным на собственной шкуре фактом, но никогда, никогда Гильгамеш ещё не поступал с ней настолько бесцеремонно. Наплевав на её мнение (а ведь она ясно дала понять, что против этой затеи), усыпив, как неразумное животное, он взял и, совершенно не заботясь о её чувствах, увёз её туда, куда ему хотелось. Чем в данном случае Артурия отличалась от вещи? С тем же успехом Гильгамеш мог взять с собой вазу или, скажем, щётку для чистки обуви. Всё было бы то же самое: ни сопротивления, ни споров, одна лишь бессловесная покорность. Да разве она вещь? Да разве он ставит её в шкаф в одной из своих обитых гобеленами комнат и закрывает в стеклянной витрине за замок? Нет, она живой человек! Вот когда она отбросит коньки, тогда пожалуйста — возите её в морге хоть целый день с места на место, проводите вскрытие, берите для пересадки органы — ей уже будет всё равно. А сейчас у неё есть свои воля и желания. И, чёрт побери, у неё есть полное право идти туда, куда она сама посчитает нужным. Это её тело, её ноги, её руки, и именно она и только она имеет право распоряжаться ими. Как Гильгамешу вообще хватило наглости претворить свою уловку в жизнь? Артурии было даже сложно охарактеризовать его поступок. Наплевательский? Бессовестный? Высокомерный? Тиранический? Низкий? Как и всегда, она попалась по собственной доверчивости: ей стоило ожидать от Гильгамеша подвоха, зная его коварный нрав и склонность к самодурству. Но Артурия никогда бы и в голову не взяла, что он способен пойти на такие радикальные ухищрения ради собственных прихотей. Так унизить её, втоптать в грязь в её достоинство. Да за кого он её держит?
