— Значит, получишь повышение.
— Вот именно!
Капитан стукнул стаканом о стол несколько громче, чем собирался.
— Хоть кто-то понимает.
— Не получил?
— Благодарность.
— Письменную?
— Устную.
Отец Мигель рассмеялся.
— Тогда тебе действительно нанесли тяжёлое оскорбление.
— Смейся. За контрабандиста с пятью ящиками американских сигар начальник порта получил часы. А я сдал властям Кастро со всей его армией — и мне сказали: "Прекрасная работа, команданте".
— Может, медаль ещё готовят.
— Ага. Из невидимого золота.
Альварес отпил рому.
— Самое смешное, падре, что теперь вообще будто ничего не произошло.
— Как это?
— Вот так. Я через день спросил знакомого в полиции: когда суд? Хотел посмотреть, как этот адвокат будет объяснять, зачем приплыл с автоматами.
— И?
— Какой суд?
Священник поднял бровь.
— В смысле?
— В прямом. Он говорит — идет следствие. Я спрашиваю — а как там Кастро? А он удивляется — нет там таких!
Альварес снова покрутил стакан.
— Хотя я после сообразил. Мы же их сдавали не простой полиции, а людям Саласа. Когда мы их всех построили на причале, один господин достал список и начал вызывать по фамилиям. Кастро первым. Потом брата. Ещё кого-то — числом двадцать четыре.
— Двадцать четыре.
Альварес посмотрел на него с лёгким раздражением.
— Падре, я командую кораблём. Если я не умею считать людей, мне пора торговать бананами. Так вот, всех оставшихся посадили в обычные тюремные машины. А этих — отдельно! В закрытые фургоны, без полицейских знаков — и поехали тоже не вместе с теми. То есть, политической полиции все лавры и награды — и наверняка кому-то, и орден, и новый чин. А мне — спасибо, и служи дальше!
Священник несколько секунд молчал.
— И раз у них уже был список — значит знали, кого отделять?
— Ну а что удивительного? — пожал плечами Альварес. — Кастро — главарь. Его брат — тоже не турист. Наверняка политическая полиция решила отдельно допросить руководство.
Капитан допил ром и подозвал хозяина.
— Ещё два.
— Мне не надо.
— Значит, мне два.
Мигель посмотрел на старого приятеля.
— А ты сам Кастро видел, когда его забирали?
— Конечно.
— Что-нибудь говорил?
— Шуточки отпускал.
Альварес хмыкнул.
— Очень уверенный господин. Поинтересовался, дадут ли ему адвоката. Потом заявил полицейскому, что на суде тот ещё пожалеет, что его арестовал.
— А полицейский?
— Сказал: "Какой разговорчивый". И всё!
Принесли новый стакан. Альварес сделал большой глоток.
— Только знаешь, что меня всё-таки удивляет? Уже четыре дня прошло. А в газетах почти ничего.
— Пишут, что задержана вооружённая группа.
— Именно. Группа! А где Кастро?
Он ткнул пальцем в стол.
— Я бы на месте правительства развернул это на всю страну. Вот, смотрите: великий революционер вернулся освобождать Кубу — и американская Береговая охрана поймала его на яхте, как контрабандиста! Его бы в клетке по Гаване возить можно было. Отличная пропаганда.
— Может быть, власти не хотят делать из него героя.
— Тогда судите тихо. Но судите.
Он поморщился.
— А сейчас какая-то ерунда. Пятьдесят семь человек — вот, в газете пишут, что их родственники уже адвокатов ищут. А про тех двадцать четырех — ничего.
— Пятьдесят семь?
— Восемьдесят один минус двадцать четыре.
— Конечно.
Альварес ухмыльнулся.
— Видишь? И ты считать умеешь.
Он достал сигарету.
— Ну и чёрт с ними. Политическая полиция — не мой флот. Захотят держать Кастро отдельно — их дело. Только когда его через месяц торжественно покажут журналистам, пусть не забудут, кто доставил его на берег.
— Ты на награду всё ещё надеешься?
— Хотя бы на часы.
Отец Мигель рассмеялся вместе с ним. Через двадцать минут они разошлись. Альварес отправился домой, вполне довольный тем, что наконец выговорился человеку, который понимал несправедливость мира. Отец Мигель — нет.
Он задержался возле телефонной будки у площади, подумал и прошёл мимо. Телефоном такие вещи не передавали. На следующий день из города ушла совершенно безобидная записка. Ещё через сутки она оказалась у человека, знавшего, кому следует передать дальше.
"При передаче задержанной группы Ф. Кастро кубинской полиции 24 человека, включая Фиделя и Рауля Кастро, были отделены по заранее подготовленному списку. Вывезены отдельно на машинах, не принадлежавших обычной тюремной службе. Остальные 57 направлены в официальные места заключения. Местонахождение группы 24 неизвестно. Источник лично присутствовал при передаче, политического значения наблюдению не придаёт."
В тот же день в Гаване молодой служащий-канцелярист тюремного департамента открыл журнал передачи заключённых. Он уже видел странности. Двадцать четыре фамилии исчезли из обычного списка. Напротив стоял лишь номер распоряжения. Получатель: Fundaci"n Nuevo Mundo.
Он переписал номер на клочок бумаги. Вечером бумага оказалась у человека, которого служащий считал помощником католической благотворительной миссии. Но этого было ещё недостаточно — надо было узнать, куда отправили людей.
Ответ пришёл с острова. Старый механик, обслуживавший насосы и дизель-генераторы, два раза в месяц передавал через экипаж снабженческого катера короткие записки своему племяннику на материке.
В этот раз в тексте обычного письма было зашифровано, условными словами:
-Привезли двадцать четыре политических.
И через несколько часов в другом конце Гаваны прозвучала фраза:
— Нашли.
— Где?
— На острове.
— Ошибка вероятна?
— Нет. В один день, двадцать четыре исчезли, и столько же появились!
— Состояние?
— Неизвестно.
Пауза.
— Тогда времени у нас немного.
