(подпись)
Перед началом допроса свидетель Голубенко Василий Васильевич заявил, что показания желает давать на русском языке, которым владеет свободно, и на поставленные вопросы показал:
В Магаданской области я проживаю с 1971 года. С этого же времени постоянно работаю проходчиком на руднике имени Матросова, расположенном в Тенькинском районе названной области.
В настоящее время нахожусь в отпуске и временно проживаю в городе Сочи, улица Подлесная, 4.
Стуса Василия Семеновича я знаю с весны 1977 года, то есть с того времени, когда он приехал к нам на рудник.
По прибытию в поселок Матросова Стус был поселен в новое благоустроенное общежитие рудника, расположенное в центре поселка, и определен на работу в одну из лучших комплексных бригад, учеником проходчика.
Поработав примерно с месяц, Стус обратился к руководству рудника имени Матросова с просьбой перевести его на более легкую работу. Просьба Стуса была удовлетворена, ему предоставили работу в должности скрепериста, где он только управлял при помощи рычагов скреперной лебедкой при погрузке руды в вагоны.
Первые несколько месяцев Стус ничем особым среди других рабочих рудника, да и участка, на котором мы вместе с ним работали, не выделялся. Я знал его только как вновь поступившего рабочего, даже не подозревал, что он ранее судим и отбывает ссылку. Насколько мне известно, на нашем руднике ссыльных до Стуса не было, как нет их и в настоящее время.
Спустя два-три месяца, после того как Стус начал работать скреперистом на нашем участке, я в одной из бесед с ним, которая состоялась в кругу других рабочих, узнал, что ранее он жил в Киеве, работал в отделе технической информации какого-то министерства. В начале 70-х годов его судили якобы к трем годам лишения свободы, он оскорбительно отозвался о суде и в связи с этим ему определили меру наказания пять лет лишения свободы и три года ссылки. По его словам, осужден он был несправедливо за какую-то написанную им книгу стихов, которая была издана за границей. В той же беседе он рассказывал, что эту книгу он хотел опубликовать в Союзе, но ему предложили доработать некоторые стихи, с чем он не согласился. Рукопись этой книги он давал читать друзьям, и она каким-то образом оказалась за границей.
Со второй половины 1977 года Стус начал вести себя высокомерно по отношению к другим рабочим, стал называть себя политическим ссыльным и открыто высказывать недовольство существующим в нашей стране государственным и общественным строем.
Так, в одной из бесед со мной, которая состоялась у меня с ним наедине в декабре 1977 года на руднике имени Матросова, Стус по своей инициативе начал разговор о правах человека, при этом клеветал на демократическую основу советского строя, заявляя, что советские люди якобы ограничены в своих правах, записанные в Конституции СССР права и свободы граждан являются «фикцией», а людей, выступающих с критическими замечаниями, будто бы преследуют.
При этом он пытался доказать мне, что повинны в этом якобы существующий в нашей стране социалистический строй и руководители нашей партии и правительства. Тут же заявлял, что подлинная демократия существует только в капиталистических странах, таких как США, Канада, ФРГ. Тогда я пытался разубедить его, но он остался при своем мнении и прекратил со мной разговор.
Впоследствии он в моем присутствии воздерживался от подобных высказываний, зная, что я не соглашусь с его мнением, а, наоборот, буду пресекать его. Но однажды, это было также на руднике, в декабре 1978 года, когда наша смена переодевалась в спецодежду, скреперист нашей бригады Стефановский Борис Геннадиевич сказал Стусу, что он в последнее время начал лучше работать и ему могут дать значок «Ударник коммунистического труда». Стус возмутился и с каким-то озлоблением заявил, что «если мне дадут такой значок, то я брошу его в полицейского Шарипова».
Шарипов Рашид Гарифович в то время работал начальником отдела кадров рудника имени Матросова, занимался по линии профкома воспитанием молодежи, проживающей в общежитии, как я считаю, был принципиальным и справедливым человеком.
Я попросил Стуса не оскорблять Шарипова и заметил, что если бы было побольше таких людей, как Шарипов, то в нашей стране быстрее бы построили коммунизм.
Тогда Стус еще более возмутился, обозвал также и меня «полицейским» и, зная, что я являюсь членом КПСС, заявил: «Коммунисты довели страну до нищеты, скоро вы в одних трусах пойдете на свое партийное собрание».
Я резко потребовал от него прекратить подобные высказывания, и он замолчал.
После этого Стус в моем присутствии каких-либо клеветнических высказываний в отношении советского государственного и общественного строя, нашей действительности не допускал, хотя я с ним неоднократно виделся на руднике. У меня сложилось такое впечатление, что он избегает меня, зная, что я не только не разделяю его антисоветских высказываний, но и буду пресекать его, если он подобные высказывания будет допускать в моем присутствии. Хочу отметить, хотя я и не поддерживал его, отношения у меня с ним всегда были нормальными, каких-либо ссор и личных счетов между нами не было, как нет и в настоящее время. Виделся я с ним только на работе. В его комнате, в общежитии, я никогда не был.
В общественной жизни коллектива рудника Стус никакого участия не принимал, даже не посещал собраний рабочих участка.
Насколько мне известно, по прибытии на рудник он отказался быть членом профсоюза и какое-то время не платил членских взносов. После того как произошел с ним несчастный случай (он упал со второго этажа общежития, пытаясь залезть в комнату через окно), Стус обратился с просьбой, чтобы его восстановили в профсоюзе, с тем, чтобы он мог получить денежную компенсацию по больничному листу. Рудничный комитет профсоюза пошел ему навстречу, восстановил его в члены профсоюза и полностью оплатил по больничному листу.
На мой взгляд, руководство рудника, общественные организации относились к нему доброжелательно, с вниманием, как я уже показал, шли ему навстречу. Стус же своим поведением хотел выделить себя из коллектива, с пренебрежением относился к мнению рабочих, брюзжал по каждому мелкому недостатку, пытаясь увязать это, вернее, выделить это как недостаток социалистического строя.
В августе 1979 года Стус уехал из поселка Матросова, больше я с ним не виделся и о его судьбе мне ничего не известно.
ВОПРОС. Чем вы желаете дополнить свои показания?
ОТВЕТ. Свои показания я хочу дополнить тем, что когда в декабре 1978 года я пресекал клеветнические заявления Стуса, то при этом присутствовали рабочие Стефановский, Казаков Петр Викторович и еще кто-то из их бригады. Других дополнений у меня нет.
Протокол мною прочитан, записано с моих слов правильно, замечаний и поправок к протоколу не имею.
(подпись)
Старший следователь Следотдела
КГБ УССР
майор Селюк
Протокол допроса свидетеля
гор. Донецк
29 июля 1980 г.
Допрос начат в 10 час. 10 мин.
Окончен в 17 час. 15 мин.
Перерыв с 13 час. До 14 час.
Старший следователь следотдела КГБ УССР майор Цимох в помещении следотделения УКГБ по Донецкой обл. с соблюдением требований ст. ст. 85, 167 и 170 УПК УССР допросил в качестве свидетеля:
1. Фамилия: Грибанов.
2. Имя: Валерий.
3. Отчество: Яковлевич.
4. Год рождения: 8.VI.1940 г.
5. Место рождения: гор. Макеевка Донецкой обл.
6. Национальность и гражданство: русский, гражданин СССР.
7. Партийность: беспартийный.
8. Образование: 11 классов.
9. Род занятий: шахта им. 60-летия Советской Украины, машинист-механик угольного комбайна.
10. Постоянное место жительства: гор. Макеевка-48, ул. Животноводческая, дом № 9, Донецкой области.
11. Паспорт или иной документ: XVI-ТР № 537460 выдан 16.I.1973 г., выдан Центрально-городским РОМ гор. Макеевки.
12. В каких отношениях состоит с обвиняемым: нормальных.
В соответствии с ч. IV ст. 167 УПК УССР Грибанову В. Я. разъяснены обязанности свидетеля, предусмотренные ст. 70 УПК УССР и он предупрежден об ответственности по ст. 179 УК УССР за отказ или уклонение от дачи показаний и по ст. 178 ч. 2 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний.
(подпись)
По существу заданных вопросов свидетель Грибанов В. Я. показал:
С сентября 1975 года по 7 февраля 1980 года я работал на руднике имени Матросова Тенькинского района Магаданской области и проживал в общежитии этого рудника, в поселке Матросова, улица Центральная, № 37.
В марте 1978 года я поселился в комнате № 36 указанного общежития, где к тому времени жили Русов Евгений Константинович и Стус Василий Семенович. Ранее Стуса я знал наглядно, как скрепериста участка № 1 нашего рудника и жильца общежития.
С сентября 1978 года по январь 1979 года я находился в отпуску, в городе Макеевке. Все остальное время, то есть с марта 1978 года до июля 1979 года, когда Стус убыл из поселка (за исключением указанных четырех месяцев отпуска), я общался с ним, как с соседом по комнате. Взаимоотношения со Стусом у меня были нормальные, личных ссор и счетов у нас не было. Во многих отношениях Стус как человек мне нравился. Вместе с тем, общаясь с ним, беседуя на различные темы, я пришел к убеждению, что Стус — враг Советской власти. Однажды весной 1979 года я ему прямо сказал об этом: «Вася, я уважаю тебя как человека, а за твою антисоветчину я бы тебя сам расстрелял». В разговорах со мной Стус систематически допускал клеветнические измышления на советский государственный и общественный строй, на политику Советского Союза и Коммунистической партии нашей страны. Мне сейчас затруднительно назвать точное время тех или иных враждебных высказываний Стуса, но я слышал от него такие высказывания систематически, в указанный период нашего общения.
Так, Стус говорил, что Советская власть в нашей стране — это не власть народа, поскольку, по его словам, «власть захватила «клика коммунистов», в которой якобы только «приспособленцы», «гнобители народа». Советское правительство он называл «верхушкой», «олигархией», которое творит, по его словам, «циническое беззаконие», «нарушает права граждан» и преследует «передовых людей», что «борются» с такими нарушениями. К «передовым людям» он относил себя, а также различного рода отщепенцев, осужденных за антисоветскую деятельность или выдворенных из СССР. Таких лиц он прославлял, говорил, что они составляют какую-то «оппозицию» Советскому правительству и их за это преследуют «полицейские» (этими словами он называл сотрудников КГБ и милиции), отправляют таких «передовых людей» в «советские концлагеря» и в ссылку. В качестве примера он приводил себя как «известного мировой общественности» поэта, литератора, которого якобы незаконно репрессировали, но история его «оправдает». При этом он говорил: «Они (органы власти) давно бы со мной рассчитались, но я нахожусь под защитой Международного Красного Креста».
Однажды в разговоре со мной в отношении советских писателей и композиторов Стус высказался, что в нашей стране нет свободы творчества, поскольку «талантливых людей» репрессируют, преследуют органы власти, а другие «типа Шолохова, Роберта Рождественского, Пахмутовой» — «приспособленцы», «прихлебатели» у коммунистов.
Вместе с тем он высокомерно, с презрением относился к рабочим нашего рудника, бросая в их адрес оскорбительные слова «сволота», «быдло», «алкаши». Девятого мая 1979 года, в День Победы, я поздравил Стуса: «Вася, с Днем Победы!», а он мне ответил: «Это — не победа для меня, это — мое поражение». За эти слова я хотел его избить, но как-то воздержался, чтобы не омрачить для себя праздник, тот праздник, который завоевал и мой отец — инвалид Великой Отечественной войны. Именно тогда я сказал Стусу: «Вася, я уважаю тебя, как человека, но за такие твои слова, за твою антисоветчину я бы тебя сам расстрелял».
Слушая от Стуса такие враждебные, чудовищные высказывания, я советовал ему прекратить заниматься такой деятельностью, чтобы не быть вторично осужденным. Я говорил ему: «Ты же с женой не жил», он отвечал: «Я сейчас живу для народа, для его будущего, а революционеры всегда жертвовали семьей ради идеи».
И снова следовал мой вопрос: «Тебя же народ не поддержит, как же ты будешь делать революцию без народа?» Стус отвечал, что якобы найдутся люди, которые «будут делать революцию» в нашей стране. При этом он с каким-то озлоблением высказывался, что «против Советской власти все средства хороши». Однако конкретных своих планов, предположений на этот счет Стус мне не называл.
Часто в споры со Стусом встревал наш сосед по комнате Русов Евгений. В присутствии еще каких лиц Стус допускал враждебные высказывания, я не знаю.
В разговорах со мной Стус восхищался Западом, говорил, что там «настоящие свободы», но советская пропаганда «искажает» эту западную действительность. Он еженочно слушал передачи закордонных радиостанций при помощи своего транзисторного радиоприемника. Существом этих передач я не интересовался у Стуса, и сам я их также не прослушивал. Очень часто Стусу поступали из-за границы посылки и ценные бандероли, в которых находились продукты и предметы одежды. Стус пояснял, что эти отправления ему делают «почитатели его литературного таланта», поскольку за границей издаются его стихи. Своих произведений Стус мне не декламировал и читать не давал.
Из произведений, имевшихся у Стуса, я прочел лишь книгу «Уроки Армении» советского издания. Вообще-то Стус не разрешал мне и Русову даже подходить к его полке с книгами.
Хочу также отметить, что в разговорах со мной Стус говорил, что Советская Украина, находясь в составе СССР, якобы не имеет тех прав, которые имела бы, будучи «самостоятельным государством». Он говорил, что украинский народ всегда вел борьбу с различными захватчиками, и что якобы и сейчас Украина является «колонией Москвы», где проходит «насильственная руссификация», и что украинцам нужно вести «национально-освободительную борьбу» за свое «освобождение». В июле 1979 года после отбытия ссылки Стус уехал из поселка Матросова. Перед отъездом он мне говорил: «Не верю, что доберусь домой, что моя каторга кончится». Оделся он по-нищенски. На мой вопрос, почему он так плохо оделся, Стус ответил: «Я еду из ссылки, а не с курорта, чтобы мои друзья видели, как я здесь мучился». Тогда же он позашивал карманы в своей одежде, пояснив, что делает это для того, чтобы «полицейские» ему ничего не вложили в карманы с целью какой-то «провокации».
