А на узком обводе лодки их уже ждут три облаченных в оранжевые жилеты подводника, у ног которых стоят несколько картонных ящиков.
Когда шлюпка приближается к выпуклому борту, с него в воду опускают шторм-трап* и мешки поднимаются на лодку, а ящики опускаются в шлюпку.
— Ну, бывайте! — отпихивается боцман веслом от борта, и шлюпка скользит в сторону траулера.
Когда ее поднимают на палубу, на лодке тоскливо взрывает ревун, затем она вздрагивает, слышится рев врывающейся в шпигаты воды и через пару минут на том месте вращается громадная воронка.
-М-да, провалились как черти в преисподнюю,— чешет затылок помощник, а капитан приказывает дать ход.
Вечером, когда на небе зажигаются первые звезды, тяжело осевший в воде траулер берет курс на базу.
В кают-компании ужин и все довольны. Из полученных по бартеру продуктов кок сварганил наваристый суп-харчо, обильно сдобренные душистой тушенкой макароны и сладкое донельзя какао.
— А неплохие парни эти подводники, хоть и вояки, опорожнив вторую кружку ароматного напитка, с чувством говорит помощник. — А Петрович? — и бросает вопросительный взгляд на капитана.
Тот молча кивает и задумчиво смотрит в отдраенный иллюминатор.
За ним мирно дышит северное море.
"Гарсуны"
Отражаясь в воде, утреннее солнце скачет зайчиками по выкрашенному слоновкой* подволоку, в отдраенные иллюминаторы вливается свежий запах моря, легкий ветерок чуть колышет раздернутые на них занавеси.
Мы с Витькой сидим в офицерской кают-компании плавбазы "Иртыш" и предаемся безделью. Приятель наяривает на пианино "собачий вальс", а я, развалившись на кожаном диване, лениво попыхиваю сигаретой и в такт музыке покачиваю ногой.
Уже почти месяц, как помощник командира капитан-лейтенант Колбунов снял нас с лодочной вахты в заводе и определил "гарсунами"* в эту самую кают-компанию.
Сначала мы, было, заартачились — негоже нам, служащим по второму году и классным специалистам выступать в роли холуев-официантов, но Михал Иваныч в качестве альтернативы предложил гарнизонную гауптвахту и мы быстро согласились.
На следующее утро, после осмотра корабельным врачом, облаченные в накрахмаленные белые курточки мы уже шустро рысили по кают-компании, обнося завтракающих там отцов-командиров положенными им закусками, соком и горячим кофе.
— Молодца, хорошо шустрите, — довольно изрек сидящий за длинным столом справа от командира помощник и щелкнул пальцами — еще кофе!
Затем были обед с ужином, которые тоже казались необременительными и мы с Витькой поняли, что попали "в струю".
Во-первых, рано утром не надо выпрыгивать из подвесных коек и бежать обязательный в ВМФ трехкилометровый кросс. Вместо этого мы неспешно вставали и с деловым видом направлялись досыпать в примыкавшую к кают-компании "гарсунку"*.
Во-вторых, в силу солидности определенного Главкомом морского офицерского пайка, который последними съедался далеко не полностью, в нашем распоряжении ежедневно оставались всяческие деликатесы, вроде сливочного масла, копченой колбасы, соков, меда и печенья, служившие хорошим подспорьем для двух растущих организмов, а также значительно повысившим наш рейтинг среди сослуживцев.
И, наконец, в третьих, что было самым главным, мы получили дополнительную возможность схода на берег, манивший к себе желанной свободой и всяческими приключениями.
На этом достоинстве следует остановиться дополнительно.
Тот, кто служил, знает, как приятно получить увольнительный билет, облачиться в парадно-выходную форму, с чувством собственного достоинства выйти за КПП части и окунуться в море желаний и искусов.
Можно сходить в кино или на танцы, приударить за местными девчатами, немного выпить и для полноты ощущений подраться с гражданскими или представителями других родов войск. Короче, можно много чего.
После заваленного снегами заполярного гарнизона, откуда мы прибыли в Северодвинск, нас увольняли регулярно, но хотелось еще и еще.
И вот теперь у нас с Витькой такая возможность появилась.
Дело в том, что по давно существующей на флоте традиции, в офицерской кают-компании всегда имеется старший, который всячески улучшает ее повседневный рацион. Делается это в интересах питающихся, которые отчисляют в "общий котел" известные суммы.
На них приобретаются минеральная вода "Нарзан" или "Боржоми", свежие овощи и фрукты, марочные вина , водка и коньяк, а также все то, что может пожелать богатое воображение морского офицера.
Наши начальники обладали им в достаточной мере и помощник командира, он же старший кают-компании, регулярно отряжал нас с Витькой в город, снабдив увольнительными билетами списком необходимого (за исключением спиртного) и соответствующей денежной суммой.
Как правило, эти вояжи осуществлялись сразу же после завтрака, и до обеда мы возвращались на плавбазу, затаренные всем необходимым.
Доставленная провизия помещалась в холодильник и буфет, а c неистраченной части суммы мы получали небольшую премию.
Когда она накапливалась в необходимом количестве, при очередном сходе на берег мы приобретали для себя пару бутылок портвейна "Три семерки", по дороге назад заходили в расположенный рядом с портом обширный парк и, расположившись где-нибудь в укромном месте, посасывая портвейн, предавались философским беседам.
В это погожее утро настроение у нас лирическое, мы не прочь совершить променад в город, но уже почти неделю помощник нас туда не отправляет.
— Слышь, Валер, — прекращает Витька долбить пальцами по клавишам и захлопывает крышку рояля. — А давай его сподвигнем, а?
— Это как?— вскидываю глаза на приятеля.
— Очень просто, — белозубо скалится Витька, подходит к встроенному в переборку буфету и извлекает из него десяток ножей и вилок. Затем он направляется к ближайшему иллюминатору, высовывает в него круглую башку и, поглядев по сторонам, швыряет их за борт.
— Буль, — весело доносится оттуда, и Витька довольно шмыгает носом.
— Ты че, совсем охренел? — делаю я большие глаза и вскакиваю с дивана.— А чем офицера жрать будут?!
— Верно мыслишь, — многозначительно поднимает вверх палец Витька.
— Пошли к помохе*.
Спустя пару минут, шаркая кожаными тапочками по ковровому линолеуму, мы топаем по длинному коридору офицерской палубы и останавливаемся перед одной из кают, где по ночам изредка обитает помощник. Сегодня он там и с утра что-то долбит на машинке.
— Тук, тук, тук, — легонько стучит Витька костяшками пальцев в металлическую дверь и осторожно нажимает входную ручку.
— Прошу разрешения, товарищ капитан-лейтенант.
— Валяй! — доносится изнутри, и мы переступаем высокий комингс.
— Ну? — отрывается от машинки недовольный капитан-лейтенант. — Чего пожаловали?
— Так что, офицера опять растащили столовые приборы,— пялясь на помощника честными глазами, сокрушенно разводит руками Витька.
— Ага, растащили, — подпрягаюсь я и тяжело вздыхаю.
— Опять, говорите? — недоверчиво косится на нас Михал Иваныч и начинает барабанить пальцами по столу. — И много?
— Считай половину. Бухают по ночам в каютах и требуют тарелки и приборы, а потом в иллюминатор все выкидывают, вы ж сами знаете.
— Ну, это не вашего ума дело! — повышает голос помощник и тянется волосатой рукой к сейфу. — Вот, держи,— извлекает оттуда радужную кредитку и сует ее Витьке. — Топайте в город и купите новые.
Потом он выписывает нам увольнительные, шлепает на них корабельную печать и машет рукой — идите.
— Есть! — скрывая радость, бодро вякаем мы и быстро покидаем каюту.
— Ну вот, а ты глупенькая боялась, — подначивает меня Витька словами из анекдота и, радостно гогоча, мы мчимся в баталерку переодеваться.
Спустя десять минут, облаченные в отутюженные клеша и форменки и сдвинув на затылок щегольские бескозырки, мы звеним подковками надраенных до зеркального блеска хромачей по верхней палубе, тычем в нос верхневахтенному увольнительные и, козырнув развевающемуся на корме флагу, быстро скатываемся с крутого трапа плавбазы на причал.
Миновав его обширную пустоту, дружно рубим шаг по деревянному тротуару КПП с дремлющей у закрытого шлагбаума вооруженной допотопным наганом ВОХРой и выходим на одну из припортовых улиц.
Она застроена двухквартирными щитовыми домами с цветущей в палисадниках сиренью и в ее душистом запахе мы следуем дальше.
Вскоре улица заканчивается, ее сменяет массив новостроек, и мы оказываемся в городе. В эти утренние часы он просторен, чист и безлюден. Изредка по широким, обсаженным деревьями проспектам проносятся полупустые пассажирские автобусы или военные грузовики, редкие прохожие следуют по свои делам.
И это не удивительно. Практически все население Северодвинска — судостроители и военные моряки, занимаются своей повседневной деятельностью в цехах засекреченного СМП*и в море, а вернувшиеся оттуда отдыхают.
У центрального универмага мы пытаемся завести знакомство с двумя явно скучающими симпатичными девчонками, но дальнейшему развертыванию событий мешает появившийся неподалеку патруль.
— Ко мне! — делает нам знак рукой монолитно шагающий в центре здоровенный старший лейтенант, и под задорный смех девчат мы быстро рысим к блюстителям порядка.
За несколько шагов до них переходим на строевой шаг, бросаем руки к виску и принимаем подобие строевой стойки.
— Тэ-экс, — критически окидывает нас взглядом старлей, — документы.
Стоящие с двух сторон от него курсанты местной школы мичманов делают начальственные рожи и ухмыляются.
Мы с Витькой извлекаем из рукавов форменок военные билеты с вложенными в них увольнительными и поочередно протягиваем их начальнику.
— Так откуда вы сюда прибыли? — перелистывает страницы офицер.
— Из Гаджиево, для приемки нового корабля.
— Ну-ну, — благодушно гудит он и похлопывает нашими книжицами по ладони. — А почему в увольнении во время боевой подготовки?
— Направлены помощником командира для хозяйственных покупок.
— И вместо этого трепитесь с девицами?
— Да это мы так, между делом.
— А еще, товарищ старший лейтенант, у них форма неуставная, — подобострастно заявляет один из курсантов. — Клеша заширены, а форменки заужены. Непорядок.
— Ладно, Яковлев, не сепетись, послужишь и у тебя такие будут, — осаживает уставника начальник.
— Можете быть свободными,— возвращает нам документы, а его подчиненные изображают разочарование.
Когда патруль удаляется, мы с Витькой облегченно вздыхаем и топаем в универмаг, от греха подальше.
— А сундучонок* то с гнильцой, — недовольно брюзжит Витька. — Надо его отловить в субботу в увольнении и накидать банок.
— Надо, — соглашаюсь я. — Что б служба раем не казалась.
Купив все необходимое, решаем снять возникший от нежелательного общения с патрулями стресс и тенистыми переулками направляемся в расположенный неподалеку от парка небольшой магазинчик.
В нем, у знакомой продавщицы, покупаем две бутылки портвейна и пару плавленых сырков, после чего ныряем в парк, где находим заветную лужайку. Она покрыта зеленой травой, окружена цветущей сиренью и практически скрыта от посторонних глаз.
Там мы усаживаемся на прогретую солнцем землю, сковыриваем с горлышек жестяные кепочки и не спеша смакуем вино. Оно терпкое, пахнет мускатом и приятно освежает. Затем сдергиваем фольгу с сырков, и неспешно закусываем.
— Хорошо, — щурит выпуклые глаза Витька.
— Не то слово, — киваю я, и мы снова прикладываемся к бутылкам.
Портвейн чуть туманит наши головы, мы закуриваем и лениво перебрасываемся словами.
Высоко в небе плывут белоснежные облака, где-то в заливе грустно кричат чайки, на душе благостно и спокойно.
— Вот так бы и припухал до самого ДМБ, улегшись на спину и заложив руки за голову, — мечтательно бормочет Витька.
— Хорошо бы, — соглашаюсь я с приятелем. — Полтора года припухать не хило.
После этого мы надолго замолкаем, и каждый думает о своем.
Ровно в полдень, когда солнце стоит в зените, мы возвращаемся на плавбазу и отчитываемся перед помощником о покупках.
— Молодца, хорошо служите, — кивает он рыжей головой. И вручает нам премиальные — серебряный рубль.
"Чайный клипер"
— Ух ты! — раздаются восхищенные возгласы в кубрике, и в углу затихает грохот костяшек.
Стоя в центре, штурманский электрик Серега Антоненко победно оглядывает сослуживцев, а те, возбужденно сопя и отталкивая друг друга, окружают стоящий перед ним раскладной стол.
На нем, в мягком свете подволочных плафонов, словно возникший из рассказов Грина, красуется парусник, а точнее его модель, искусно выполненная из дерева, меди и других материалов.
Стремительные обводы корпуса, стройные с парусами мачты и туго натянутый такелаж, создают иллюзию движения, что всем очень нравится.
— Слышь, Серега, это че, фрегат? — восхищенно пялится на парусник, пробившийся в первый ряд боцман Мишка Осипенко.
— Не, — солидно гудит Серега. — Это чайный клипер.
— Чего, чего? — раздаются сразу несколько голосов. — Какой на хрен клипер?
У стола возникает оживленный спор, все начинают громко орать и каждый отстаивает свое мнение.
Смирна-а! — внезапно по петушиному голосит стоящий у входного люка дневальный с повязкой "РЦЫ" на рукаве форменки и в помещении, сойдя с трапа, возникает среднего роста, сухощавый капитан 2 ранга в сопровождении дежурного офицера.
Шум сразу же затихает, все изображаю строевую стойку и едят глазами начальство.
— Что за шум? — чуть сутулясь и заложив руки за спину, окидывает моряков взглядом капитан 2 ранга.
— Так что разрешите доложить! — по рачьи пучит глаза выступив вперед строевой старшина Жора Юркин. — Тут Антоненко притащил модель парусника, ну и возник спор, какого он типа.
— Парусника говоришь? — высоко вскидывает брови офицер. — Ну-ка, ну-ка посмотрим.
Стоящие у стола подаются в стороны, старпом (такую должность отправляет капитан 2 ранга на корабле) подходит к нему, осторожно берет модель в руки и с интересом рассматривает.
— М-да,— в наступившей тишине, через минуту произносит он. — Точная копия "Катти Сарк", причем мастерски выполненная. Антоненко, ты где ее взял?
Серега мнется, переступает с ноги на ногу и мычит что-то нечленораздельное.
— Ты где взял модель, лишенец! — делает зверскую рожу дежурный.
— Я это, выменял ее на свой жетон "За дальний поход" в школе мичманов, — тяжело вздыхает Антоненко и опускает голову.
— Так он же у тебя наградной, — укоризненно произносит офицер. — Как можно?
— Походы еще будут, — шмыгает носом Серега, — и жетоны тоже. А вот такого, — кивает он на парусник,— я больше не найду. Штучная работа.
— Может отправить его на гауптвахту? — наклоняется дежурный к старпому, — за промотание, так сказать, казенного имущества?
— Да нет, жетон у этого бойца именной, — чуть улыбается старпом. — О чем имеется запись в его военном билете. А посему он вправе им распорядиться. Так, значит, любишь парусники, Антоненко? — бережно ставит модель на стол.
