— Ты не поднимайся, мы сейчас в другое место пойдем. Пальто свое давай сюда, и шляпу с шарфом тоже. Не бойся, не украдут, тут не бывает людей.
Немного озадаченный, я разделся и протянул ей вещи. Ветер тут же прохватил меня насквозь.
— Холодно? — Тоня спрыгнула из вагона на землю. — Ничего, сейчас согреешься. Пойдем-ка.
В руке у нее была бутылка с мутноватой жидкостью. Жидкость булькала при каждом шаге, и я почему-то вспомнил далекое детство, керосиновую лавку, человека с прирученной крысой...
— Тоня, и что это будет? — зубы у меня начали стучать от холода.
— Будет — грандиозно! — радостно возбужденная, она казалась почти красавицей. — Никогда не забудешь, я тебе слово даю!
В сотне метров от вагона, в зарослях низкорослых деревьев, торчал старый, рассохшийся от времени и дождей телеграфный столб с завитками оборванных проводов на верхушке, к нему мы и шли. Тоня раздвинула ветки, и я увидел небольшую гравийную площадку, в беспорядке закиданную обломками деревянных упаковочных ящиков и кусками все той же парниковой пленки, только грязной, слипшейся от сырости и почти истлевшей.
— Иди сюда, Эрик. Сейчас я тебе фокус покажу, — девушка поставила свою бутылку на землю. — Закрой-ка глаза и протяни руки.
Я послушался, уже без страха. Она зашуршала гравием, что-то глухо звякнуло. И вдруг на моих запястьях с мертвым металлическим щелчком сомкнулось нечто твердое и очень прочное; я открыл глаза и увидел, что это — самые настоящие наручники, вроде тех, что зачем-то валялись на письменном столе моего "отца". Стальные. С намертво приваренной к ним толстой цепью, второй конец которой соединялся с основанием столба здоровенным кованым кольцом.
— Тоня? Что ты хочешь делать? — я почувствовал себя до крайности неуютно. — Что еще за фокус такой?
Улыбаясь, она развинтила бутылку:
— Сейчас увидишь.
— Давай это прекратим. Что-то мне не хочется участвовать в...
Запах керосина ударил мне в ноздри, и я сразу запаниковал, догадавшись наконец, чем эта странная девушка собралась заняться.
— Тоня!.. Не вздумай, слышишь?! Ты с ума сошла, что ты делаешь?!..
Молча, сохраняя на лице всю ту же светлую, почти идиотическую улыбку, она начала старательно поливать вонючей жидкостью мусор у меня под ногами. Запах усилился и стал почти тошнотворным. Я мгновенно перестал чувствовать холодный пронизывающий ветер и вспотел с головы до ног:
— Тоня, Тонечка, пожалуйста, прекрати это делать!.. Зачем это тебе? Ну, ты что?..
— Эрик, да помолчи ты минуту, — она двигалась вокруг столба, разбрызгивая керосин плавными круговыми движениями. — Сейчас такой концерт будет!.. — лицо ее сделалось мечтательным. — Ни к чему меня умолять, мы уже все решили.
Я еще не отчаялся привести ее в чувство:
— Ну, ты мне объясни, чего ты хочешь? Я все сделаю, честно. Ну, все, что в моих силах, конечно... Тоня, ты меня слышишь? Перестань, милая, прошу тебя, перестань...
Керосин кончился, и Тоня швырнула бутыль в заросли:
— Вот и все, вот и готово. Ты стой спокойно. Будет весело.
— Тоня!..
В ее руке зажглась яркая, как звезда, спичка.
— Да ты убить меня хочешь?.. — я затрясся. — За что? Ну скажи — за что? Я-то тебе что плохого сделал?..
Звезда упала на землю, и мусор моментально вспыхнул, словно и не был насквозь сырым. Я отскочил от пламени, но оно уже разбегалось во все стороны, захватывая все новое и новое пространство — как маленький ядерный взрыв. Секунда — и земля пылала у меня под ногами.
— Тоня!..
Она отошла подальше и смотрела, посмеиваясь. Я дернулся, но наручники врезались, как зубы, и не пустили. Побежал по кругу — и цепь начала наматываться на столб, заставляя меня приближаться к алому центру огня. Я чувствовал — еще мгновение, и вспыхнет моя одежда, волосы, а потом пламя, крутясь, ворвется в легкие... Единственное, что я мог — это вопить и метаться по горящей земле, не чувствуя ни боли, ни жара — только ужас, плотно переплетенный с удушливой керосиновой вонью.
— Тоня! Тоня! Тоня!..
К запаху керосина примешалось что-то еще, я понял, что это тлеют подошвы моих ботинок. Дышать в этом аду было абсолютно нечем, и я потерял бы сознание, если бы не был до такой степени напуган — до такой, что, натянув цепь, как собака возле горящего хозяйского дома, завыл обезумевшим животным, задергался, рискуя оторвать себе кисти рук, втянул голову в плечи и зажмурился — лишь бы не видеть...
Щелчок — и меня неожиданно отпустило. Я успел увидеть Тоню в асбестовых рукавицах и услышать ее веселый крик: "Беги!", а потом тропинка, заросли, серое небо, котлован — все слилось в сплошную ленту паники, и я, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, понесся прочь, к спасительной дороге, к людям... Однако ноги перестали держать уже через пару сотен метров, земля вдруг поднялась вертикально и с силой ударила меня. Я затих.
— Даже шмотки твои не пострадали, — донесся с небес насмешливый Тонин голос. — Что ты ревешь, как баба?
Я лежал на земле и плакал от пережитого ужаса и невыносимого облегчения: все кончилось. Она присела рядом на корточки, положила руку мне на затылок:
— Ну, Эрик, ты что? Ну, успокойся, мой милый, я же говорила, что опасности никакой нет. Нервы пощекотали, и все... — рука стала гладить. — У тебя эти самые нервы, что ли, не в порядке? Чего испугался? Я же рядом стояла. Если бы на тебе хоть что-то загорелось — сразу бы...
— Уйди, — попросил я, не поднимаясь. — Ты с ума сошла...
— Все так говорят, — она хихикнула, — а потом снова и снова приходят.
— Кто это — все?
— Да все. Думаешь, ты первый прыгал тут, как кузнечик на сковородке? Это — методика проверенная. Сегодня еще отходить будешь, зато потом дня три — как в сказке. Знаешь, как ты сейчас встряхнул свое сердечко?
Я ей не поверил:
— Это жестоко. Тебе просто нравится делать такие вещи.
— Нравится, — легко согласилась она. — А что тут такого? Я же проверяла тебя на страх, подносила спичку. Все честно.
Я с трудом сел, потер ободранные запястья. К одежде прилипли сухие листья, мусор, от нее несло гарью.
— Сейчас мы тебя почистим, проветрим, — Тоня, веселая, розовая, улыбалась. — Придешь в себя, я тебе водки налью.
Облегчение все разрасталось, заставляя течь новые слезы. А потом вдруг наступила невесомость, странная, звонкая, полная каких-то цветных сполохов, и я подумал, что умираю. Наверное, не выдержало сердце. Но, если это смерть, то — смерть приятная, ничего не скажешь...
— О-о, ну и забрало тебя! — Тоня восхищенно покачала головой. — Ты смотри, а... Я-то думала, ты до завтра будешь пришибленным ходить. Ну что, как тебе сейчас?
— Летаю, — тихонько ответил я, закрывая глаза и погружаясь в пляску ярких огоньков.
— Вот-вот. Теперь-то не жалеешь, что попробовал?
— Нет. Но повторять не будем, никогда.
Она помогла мне подняться с земли, повела под руку к своему вагону. Я оглянулся: на месте моей пытки еще курился дым.
— А повторить и не получится, — сказала Тоня. — Эта штука действует только один раз, потом — все, ты уже знаешь, что не сгоришь. Но есть и другие вещи, Эрик.
— Нет, ни за что! — я едва не шарахнулся от нее. — Хватит с меня экспериментов...
В гостинице я долго стоял под душем, включал то холодную, то горячую воду, намыливался самым пахучим, земляничным мылом, чтобы уничтожить малейший намек на запах гари, терся жесткой мочалкой. Внутри еще что-то дрожало, плыло, я чувствовал себя слабым и нездоровым, мысли разбегались. Потом успокоился и, уже ложась спать, подумал, что, в сущности, во всем этом нет ничего плохого. Ведь не собиралась же она на самом деле меня убивать.
* * *
— Ваши социальные карточки, — усталый майор сидел за чужим письменным столом, помешивая в стакане чай. — Кто вы такие? Какое имеете отношение? Как попали на правительственный объект? Допуск у вас есть по первой форме?..
Мила начала объяснять, утомленно развалившись перед ним на стуле, а майор все поглядывал на меня не то с сочувствием, не то с подозрением, буравя во мне дыры своими темными острыми глазами, похожими на толстые стальные гвозди. У него что-то вертелось в голове при виде грязной повязки на моем левом глазу, порванной на плече рубашки, изодранных рук, но пока, снисходительно слушая Милу, он молчал. Я тоже смотрел на него, понимая, что рано или поздно говорить мне придется. Другой вопрос — что? Сейчас любой человек вызывает подозрение, а я со своей цепью случайностей — тем более. Поверить в такое невозможно, слишком уж много совпадений для одной ночи, но ничего другого, более правдоподобного, я не мог придумать. Сказать — привезли на тестирование? Чего доброго спросит: зачем? Не дай Бог, еще Зиманский всплывет каким-нибудь краем, тогда совсем беда. И Лемеш (он орал, стуча себя в грудь здоровой рукой, что даст за меня голову на отсечение) тут скорее помешает, чем поможет — заподозрят еще сговор.
Может, просто сказать, что я пришел в гости к Миле? Она подтвердит. Хотя нет, у них же Ивкина, она и про Голеса расскажет... Боже мой, я-то думал, что все уже позади...
— Хорошо, — майор вынул ложечку из стакана. — Я все понял, — глаза-гвозди больно воткнулись в меня, — кроме одного: а вы что здесь делали? Ночью, на специальном объекте?
Я убито молчал. Мила оглянулась на меня, скользнула прозрачным своим взглядом, который снова стал легким, как перышко, чуть улыбнулась, и — удивительно — у меня сразу улучшилось настроение. Она будто сказала одними глазами: прорвемся, Эрик, главное — говори уверенно. Я не верю в чтение мыслей, но иначе истолковать ее взгляд было невозможно: говори, Эрик, говори что угодно, я все подтвержу.
И тут меня осенило — я вспомнил единственное звено в цепочке этой ночи, оставшееся неразгаданным. Кафе. Чиновница. Человек с портфелем. Все происшедшее было мне ясно, кроме вот этого — кафе. И я сказал:
— Простите, но с офицером вашего ранга я не могу разговаривать об этом.
— Может, тебе сюда генерала Куберта привести? — он с издевательским весельем откинулся на спинку стула. — Или даже министра обороны?
— Генерала? — я сделал вид, что думаю. — Нет. Мне нужен правительственный чиновник, любой. Главное, гражданский.
Майор нахмурился и снова стал вежливым:
— И как вас понимать?
— Он стал свидетелем преступления, — встряла без приглашения Мила. — Мой отец привез его сюда специально для разбирательства. Остальное — только камуфляж, — она помолчала и вдруг произнесла непонятную мне фразу: — История пишется, майор, реки текут.
Офицер вдруг изменился в лице, словно ему сообщили о том, что началась война, поднялся и, кашлянув, одернул форменную куртку:
— Хорошо. Я свяжусь со штабом. Вас придется запереть — поймите правильно. Есть, пить хотите?
— Да, пожалуйста, — Мила любезно улыбнулась, не вставая со своего стула. — И побольше кофе, мы засыпаем.
Он кивнул и быстрым шагом вышел, защелкнув за собой звонкий замок, а я немедленно схватил Милу за рукав:
— Что сейчас было? Что ты сказала?
Она накрыла мою руку своей:
— Не волнуйся, Эрик. Это общий пароль — мы редко им пользуемся. Означает чрезвычайную ситуацию по... по нашей части. Они понимают.
— Но чрезвычайность-то в чем? Ты все объяснила, он вроде согласился...
— "Вроде" нас не устроит, — она отвела глаза и сладко зевнула. — Везет маленькой, спит без задних ног...
— Ты что-то не договариваешь, — я слегка встряхнул ее. — Пожалуйста, я так плохо соображаю, объясни — зачем это, про реки?
Она повернулась, посмотрела ласково, склонила голову:
— Эрик, тебе нельзя об этом спрашивать.
— Между нами не должно быть секретов, — уверенно возразил я и сам удивился своему тону.
— Почему? — с любопытством спросила Мила.
Я почувствовал: или сейчас она скажет все, и тогда я смогу надеяться воочию увидеть картинку, которая не давала мне покоя последние несколько часов, или — отделается улыбкой, и это будет означать, что я так и не заслужил ее доверия. Она внимательно всматривалась в мой глаз и оттого слегка косила, а я ждал, уже готовясь к провалу. Не скажет. Ночь прошла, она сама и ребенок в безопасности, Трубина нет в живых, спасать больше некого — так зачем я ей сдался?..
Ее лицо окрасилось улыбкой — и румянцем:
— Ладно. Сдаюсь. Не могу, когда вот так умоляюще смотрят. Дело в том, Эрик, что существуют несколько уровней правды. То, что ты знаешь с детства — это один уровень. То, что рассказал папа — другой. А есть еще и третий — так сказать, мой.
Я вспомнил слова Чемерина насчет капустной кочерыжки и спросил:
— А самый верхний — или самый нижний уровень — он чей?
Мила весело засмеялась:
— Думаешь, их больше, чем три? Не уверена. Понимаешь, дальше некуда. Тупик. Представь себе дверь, за которой — выход на улицу. Все это время ты открывал только промежуточные двери, между комнатами. А у меня — ключи от настоящего выхода.
— Ну хорошо. А что же на самом деле? Мы — не искусственная раса?
— Увы, — Мила сделала гримаску, — искусственная. Но не так, как сказал тебе папа — он имел в виду, что мы все-таки люди.
От этих слов я сразу проснулся и заморгал глазом. Мила смотрела серьезно, все больше пугая меня выражением своего лица.
— А на самом деле, — сказала она, — это, возможно, не так. Легенда об эксперименте — всего лишь часть кодировки, которой подвергаются психологи, ведь им нужна мотивация к "лечению" других людей. Я протестировала несколько сотен больных и знаю, что говорю: большинство после снятия кода — а ведь мне приходится его снимать, чтобы наложить заново — полностью утрачивают человеческий облик, становятся похожи даже не на животных, а на растения — разве что без листьев. Они не говорят, не фиксируют взгляд, не ходят, мочатся под себя, и повторная кодировка становится просто невозможной — они не люди. Таких отправляют в Карантин, больше некуда. Но я задаю себе вопрос: в чем дело? Код — это всего лишь внушение. Сними его — и ты увидишь обычного человека, разве что находящегося в тяжелом стрессе. Но тут... — она покачала головой. — Тут совсем другое. Иногда мне кажется — мы машины. И код — это наша программа, без которой мы просто не существуем.
— Ерунда какая! — я мгновенно разозлился, словно ко мне поднесли горящую спичку, но уже не к ладони, а к душе, заставив ее вспыхнуть, как порох. — Мы рождаемся, умираем, едим, любим, спим... Как это может делать машина?
— А я думаю: нам к а ж е т с я, что мы это делаем, — Мила упрямо выставила подбородок. — Они создали нас, чтобы посмотреть, что получится, и вложили в наши мозги все необходимое. А я, выполняя свой врачебный долг, ломаю тонкий механизм — и вот результат.
Я чуть не плюнул с досады, но тут с дверью завозились, и Мила заткнула себе рот — в буквальном смысле, ладонью.
Нам принесли солдатский обед: две жестяных кружки с черным кофе, две миски каши с мясом, два куска грубого серого хлеба, по маленькой шоколадке. Рядовой, который явился с едой, выглядел бодрым, румяным здоровяком с яркими голубыми глазами и белыми коровьими ресницами. Поставив на стол явно одолженный в буфете металлический поднос, он улыбнулся толстыми полнокровными губами и сказал неожиданно тонко:
