— Эльо, прости... Я ничего не могу поделать. Никогда не видел, не ощущал подобного. Вообще не могу понять, за что ухватиться. Это словно пытаться взять пламя голыми руками, только в огне еще мечутся тени человека и зверя. Может, если бы он очнулся...
Лачи только задумчиво кивнул.
— Я ожидал, что просто не будет. Но будить его пока рано. Что ж, если не может даже самый сильный уканэ, у меня есть другие способы. Ступай, ты свободен.
**
Астала
Огонек смотрел в чашку с темным сладким настоем. Прошло немало дней, и в течение каждого он не раз переходил от чувства безнадежности к вере в то, что еще не все потеряно. После слов Къятты он решил не страдать понапрасну, а действовать, только совершенно не понимал, как. Пытался просто почувствовать. Рисовал себе разнообразные картины, надеясь, что мысль сама скользнет в нужном направлении. Пробовал расслабляться и якобы становиться неподвластным реальности, как немного учила Атали. Загадывал увидеть во сне.
И все это было совершенно бесполезным.
Он почти перестал есть — не отказывался от пищи, попросту забывал, что перед ним поставили чашку с ароматной кашей, или лепешку с большим куском мяса. Шиталь велела не оставлять Огонька одного, пока все не съест, но тот умудрялся и домашних слуг сбивать с толку, когда начинал расспрашивать, не слышат ли они, не умеют ли?
Пыполнять порученную целителем работу не мог. Тот поначалу сочувствовал, потом начал сердиться, и в итоге прогнал нерадивого помощника.
Так прошла половина луны. А потом Къятта вернулся.
Весть, что Къятта нашел следы северян, еще большим эхом отразилась от стен и мостовых Асталы. Лешти прыгнул бы со скалы, наверное, если б узнал, что объединенной Силы их самих и чистейших камней не хватило, чтобы скрыть от взора Къятты истину. Къятта знал, что прав, и поэтому смог увидеть. Но след прерывался — уж тут камни не сплоховали.
В Доме Звезд уже начинался Совет, но помехой стала Шиталь, поджидавшая в рощице на границе владений Тайау. Стояла, ладонью опираясь на ствол дерева, сама такая же высокая и прямая, в узком белом платье и накидке цвета вечерней зари, в широком ожерелье из золота и черных камней.
— Что ты собираешься делать? — спросила она самыми нежными тонами своего голоса.
Къятта хмуро посмотрел на нее; провожатым своим не подал никакого знака, и они стояли рядом, тоже слушая разговор.
— Искать — похитители не бесплотны. С собой у меня не было нужных средств, но сейчас...
— Мир очень велик... Сомневаюсь, что его привезли прямо в пещерный город, это опасно.
— Я и в Бездне их отыщу.
— А чем ты предложишь заняться нам, пока будешь гоняться за северянами?
— Сколько сумеем, уничтожить их стоянки вне Тейит. И крысы сами придут к нам. Мы встретим...
Шиталь вскинула подбородок:
— Ты понимаешь, что виновен кто-то из наших? Что сами северяне вряд ли подобрались бы столь близко?
Янтарные глаза сверкнули. Но Къятта сдержался:
— Я не дурак. Об этом я тоже скажу. Чуть после.
Шиталь поежилась, представив это "после". Мягко, как могла мягко сказала:
— Что ж, пускай ты прав, пусть его в самом деле похитили, но прошло еще время! Ты не знаешь, что с ним сейчас.
— Полукровка сможет...
— Он тебе просто соврал. Видел бы ты себя в тот миг — мальчишка перепугался и сказал то, что тебе так хотелось услышать. А все эти дни он сидел и впустую пытался дозваться или хоть ощутить что-нибудь.
— Ты лжешь.
— Зачем это мне?
Она помолчала, прикусила губу и сказала, сцепив пальцы:
— Танни, у тебя больше нет брата.
Сказала — и испугалась, как никогда в жизни. Ощутила — еще миг осталось дышать, он вырвет ей сердце или гортань, и плевать, что Шиталь располагает большей Силой. Но Къятта не пошевелился, только глаза были — звериными и почти безумными.
— Они не убили его.
— Вероятно, тело живет... Зная, как южане привязаны к своим родичам, и как он ценен для Юга — скорее всего не убили, чтобы сыграть на этом. Но они были бы еще глупее, если бы сохранили его рассудок. Ты знаешь, они умеют сводить с ума. Куда лучше нас. Теперь он — растение, Къятта-ни. Беспомощное и бесполезное. Или еще хуже... наш враг.
— Ты же видела, как он рос... — шепотом. — Ты была рядом!
— И я видела, кем он стал. По твоей вине.
Дернулся, будто она крючком за нерв потянула. Шиталь торопливо продолжила:
— Они знают, что значит для нас Род, пойми. Он погиб, танни. Ты хочешь бросить всех остальных... Не мне говорить об этом — Род Тайау стоит и на моей дороге, но все же оглянись! Ахатта немолод, тебе вести!
— Вот я это и собираюсь сделать. Только не так, как тебе хочется.
Он отстранил женщину и направился к Дому Звезд, провожатые тоже обошли ее, как камень обтекает река. Шиталь изменило самообладание, она со злостью топнула ногой о дорогу, вымощенную камнем, и направилась следом.
Все поверили, что эсса были там — доказательства Къятта представил. И все согласились, что, если Кайе не погиб в ущелье, его забрали живым, иначе зачем утаскивать тело? Кое-кто предположил — северяне поплатятся за собственную неосторожность. Нет, коли они сумели его увезти, значит, понимали, с чем имеют дело, и подготовились, возразил Тарра. Если уж эсса отважились на такое, то не для собственной гибели.
— У всех нас есть свои люди в Тейит. Можно объединить усилия. Еще есть время спасти его, — сказал Тарра, но все слышали неуверенность в этом голосе.
— Бред, — сказал Хатлахена. — Никто не похищал никого. Просто сгорел — повторил для себя реку Иска. И поделом.
— Если он жив, это уже не имеет значения, — глухо сказал Наста Кауки. — У Юга больше нет оружия.
— Нападут, точно, — поддержал его родич. — Нет смысла тратить время на причитания, надо готовиться. Думают, мы растеряны, ха!
— А может, они предъявят условия? — нерешительно произнесла Селине, сестра Шиталь, пришедшая на замену заболевшего мужа.
— Они просто хотят отыграться за Долину, — ответила Тумайни. — Ты бы видела лицо Лачи! Готов был загрызть Кайе там на месте, даром что клыков нет. Я, впрочем, тоже какое-то время хотела этого.
Ни она, ни ее сестра двоюродная, Халлики, не делали вид, что опечалены.
Ахатта молчал, беспомощно поглядывая на внука. Догадывался, чем все это закончится, но помешать не мог. Лишь в одном ошибся — Къятта дал всем высказаться. Затем поднялся, резко, так, что споры оборвались на полуслове:
— Я знаю, кто это сделал! — голос отражался от стен, словно не в Доме Звезд проходил Совет, а в горном ущелье. В сторону Ийа указала рука. В ответ голоса посыпались — камнями со склонов.
— Бред, — отрезала Тумайни, и одни ее поддержали, другие заспорили.
— Неужто? Обвинение слишком серьезно.
— Да, какие есть доказательства?
— Доказательства — в его голове! — вновь указующий на Ийа жест.
— Нельзя требовать проверки истины без веских на то оснований! И потом, найдены следы эсса, этого не опровергнет никто!
— Но туда северные крысы пришли по его наводке, они знали, где и кого искать!
— Ты сумасшедший, — вскочил один из Тиахиу. — После смерти брата совсем опору под ногами потерял!
— Он попросту сводит счеты, — Хатлахена тянул слова, как сквозь зубы. — Больше-то некого обвинить, раз сам и отправил ловить камнеклюва.
— Если Сильнейшие Юга уже решают свои личные вопросы с помощью северян, я могу только поклониться в знак уважения, — нарочито-удивленно прожурчал голос Кети Инау.
— Хватит, — поднял руку глава Совета. Глянул на внука. — Ты... должен понять, что, разжигая вражду, приносишь только вред. Астала и так слишком многого лишилась, я не позволю сейчас затевать ссоры.
Раздался громовой хохот — Хатлахена Арайа смеялся, запрокидывая голову. Не зная ни о чем, он не сомневался, что племяннику удалось обвести всех вокруг пальца.
Тогда Ахатта поднялся. Горькими были слова.
— Кайе был нашей надеждой. Но я буду молиться хоть Бездне, чтобы он на самом деле погиб. Мы лучше северян знаем, что он на самом деле такое.
Ему ответил голос среди полной тишины:
— Ничего ты не знаешь. Он — мой.
После этих слов Къятта покинул Совет
**
Отроги северных гор
После неудачи уканэ Лачи попробовал сам, используя влияние самоцветов: предки умели с их помощью заставить человека говорить во сне, или исполнить иной приказ. Если бы Кайе произнес нужные слова... Но опять ничего не выходило. Никто при Лачи такого не делал, а сам он до встречи с южанином только начинал тренироваться в подобном, и то в применении к людям обычным. Подарок ему, конечно, подкинули великолепный, только вот времени на подготовку не было. А столько времени держать пленника без сознания нельзя. Лачи смотрел на лежащего, убеждая себя, что все в порядке, но нет: и лицо осунулось, тени вокруг глаз. И дышит более поверхностно.
А еще Лешти зудел, как осиный хор в подземном колодце:
— Смотри, эльо, твоя Соправительница пронюхает, чем ты тут занимаешься. Пусть сама не заявится, но Элати — то сможет направить.
— Лайа сто раз подумает, прежде чем раскрыть сестре такой секрет. А сама Элати сейчас на побережье.
— Даже ты не можешь знать обо всех шпионах. Стоит ли рассчитывать...
— Пока все мои способы бесполезны. Я и не считал того южанина дураком, — перебил Лачи оживленно и почти весело. — Неужто он отдал бы нам страшное оружие, если бы не был уверен — север не сумеет обратить его против юга? Но бывает трещина и в самом твердом алмазе...
— Эльо, я тебе поражаюсь, — заметил Лешти. — Чего же ты медлишь? Пока Лайа раскричится на всю горную цепь? Все равно этот скоро сдохнет, нельзя так долго держать человека под зельем. Убить его, все равно Астала лишилась своего преимущества.
— Уф. Голова дана человеку, чтобы ей думать хоть иногда. Убийство необратимо — или ты нашел способ воскрешать мертвых?
Лачи кликнул стражу и распорядился:
— Перенесите мальчишку под барельеф. Я приду сейчас и разбужу камень, если тот не проснется сам.
— Что ты задумал? — настороженно спросил Лешти; от упоминания барельефа его передернуло.
— Посмотрим.
Не просто потолок: рельефное изображение морского чудовища головонога. Множество щупалец извиваются, наползают на камень, одно на другое. На каждом отвратительные пугающие присоски, кажется, что они пульсируют, втягивают в себя воздух и свет. Творение древних мастеров, чуть ли не выходцев из самой Тевееррики, когда еще не была основана Тейит. Ничего похожего не сохранилось. По уцелевшим обрывкам записей Лачи знал, что его делали долгие годы; погибли много людей, пока сперва создали, потом усмирили головонога. И после, когда его кормили. Сюда не приходили давно, и он бы не стал, но выбора не было.
Первое, что ощутил — слабость. Не просто слабость, а такую, словно из тела тянут жизнь, как, по легендам, тянет соки человека головоног. Открыл глаза, вздрогнув — над телом и головой нависало каменное чудовище с клубком щупалец — в свете факелов его было видно отлично.
Ничтожнейшее движение вызвало приступ тошноты. Голова закружилась, перед глазами поплыли пятна. И слабость усилилась... жуткое, сосущее чувство. Саму сущность его вытягивали из-под кожи. Грудь, руки, все тело были словно придавлены массивной плитой. Шевельнуться не получалось. Дышать... тяжело. Кайе попробовал вдохнуть глубже — это вызвало новый прилив слабости и тошноты. Безуспешно пытался противиться каменному чудовищу, тот еще туже затянул невидимые петли.
Такого не испытывал никогда. Предпочел бы любую боль, ее сумел бы перенести спокойно... но того, что происходило, он не понимал.
Тогда он испугался — второй раз за всю жизнь... но то, что испытывал, когда лезвие ножа в спине мешало двигаться, не шло ни в какое сравнение с этим ужасом.
Он забился, как зверь в ловушке, плохо соображая; словно намеренно пытался сделать себе хуже — лежать неподвижно было куда страшнее. А так... иллюзия того, что может одолеть кольца. Или заставить головонога убить.
— Успокойся! — крикнул ему Лачи.
Юноша не узнал его, не услышал, последние силы он тратил на попытку вырваться, не понимая, что проиграл изначально, и лишь затягивает окончательно незримые узлы. Даже носящему имя Дитя Огня не под силу справиться с мощью гор.
Но мальчишка замер, закрыл глаза и понемногу начал приподниматься. Головоног нажал сильнее — но тот не оставил свою медленную и страшную попытку.
Лачи перепугался; не шагнул, скорее прыгнул к каменному столу и прижал пару точек на шее пленника. По телу того прошла судорога, раскрыл глаза широко-широко; потом они вновь закрылись — лишился чувств. Лачи ждал; у него самого дыхание прерывалось и сердце колотилось, как бешеное. Вот веки снова дрогнули. Жив... Хвала всем подземным тварям, он жив.
Лачи был обескуражен. Так хорошо подготовился, придумал, что скажет — и ведь казалось, понял эту натуру там, в Долине Сиван. Но все пошло прахом; к презрительному молчанию, к ярости, к оскорблениям был готов, но не к тому, что пленник чуть не погиб в первую четверть часа, так толком ничего и не осознав, кроме клетки.
Надо с ним как-то иначе...
Лачи выругался, помянув недобрым словом родню Кайе и того южанина, что отдал эту зверушку северянам. Знал ведь, скотина. Ладно, сложные задачи я люблю, подумал Лачи, и велел приготовить успокоительное, такое сильное, что выпивший его мог еле осознавать, где находится.
Все же им надо поговорить и пусть пол-Тейит провалится, но разговор этот состоится, и плоды принесет.
Хотелось спать, но, кажется, он и без того спал долго. Скосив глаза, огляделся, успел кое-что увидеть. Он лежал на чем-то вроде широкого жертвенного стола; плита с головоногом нависала над ним, но остальной потолок был выше. Руки и ноги свободны. Свободны... попробуй, встань.
Он и попробовал.
Мир схлопнулся в точку. Когда Кайе очнулся, услышал голос.
— Лежи спокойно. Чем больше двигаешься, тем сильнее он тебя держит.
Подле каменного ложа стоял человек — северянин. Лицо уже видел где-то... Но очень плохо получалось думать, хотелось одновременно вырваться на свободу — и спать. Время падало тяжелыми сонными каплями, и каждая капля все медленнее, и труднее билось сердце. А человек рядом стоял неподвижно, не сводил с него глаз, и в чертах была сильная тревога и озабоченность. Это узкое лицо человека средних лет, знакомого с ветром и солнцем, и волосы эти бесцветные, будто седые, стянутые в хвост, и морщинки в уголках глаз, будто они улыбаются, а сами холодные, настороженные...
— Лачи!
Дернулся в сторону Лачи, капли выступили на лице, глаза отчаянные.
— Тихо, тихо, — сказал тот, сбиваясь на тон, каким успокаивал собственных детей.
