Боль в руках — настолько сильно впились ногти в мякоть ладоней — заставила Артурию вновь очутиться в вагоне поезда. Грудь её часто и тяжело вздымалась, как будто она только что на кого-то кричала. Да так оно и было, только крик это был мысленный, исходящий из жестоко оскорблённой души. Гильгамеш по-прежнему истощал зарядку телефона. Рядом с ним лежал его рюкзак, своего же Артурия нигде обнаружить не могла. Ещё бы, все предосторожности соблюл. Злость кольнула Артурию с новой силой. Некоторое время она провожала равнодушным взглядом проносящиеся мимо сочно-зелёные поля, перемежающиеся редким перелеском, но вскоре потеряла к ним интерес. Как сильная радость способна затмевать собой окружающий мир, так и жгучая обида заставляет человека обратиться внутрь себя, чтобы унять боль ноющих ран. Да, были уже случаи, когда Артурия становилась жертвой самоуправства Гильгамеша. Не первый раз вынуждает он её играть по своим правилам. И, тем не менее, ни один ещё нахальный поступок Гильгамеша не вызывал у Артурии таких негативных эмоций. Непрошенные букеты цветов, провокационные шутки и бесстыдные приставания были назойливым ребячеством. Оно порой раздражало, но по большому счёту Артурии не усложняло жизнь. Случались, конечно, и более серьёзные истории. Однако даже у новогоднего розыгрыша было больше гуманности по сравнению с её нынешним положением. Так или иначе, а у Артурии тогда всё же был выбор: ехать в отель или нет. И если бы она решила остаться дома, никто не стал бы с ножом у горла заталкивать её в автомобиль. Да, Артурия в итоге весело провела время, несмотря на то, что поначалу восприняла Гильгамеша и Энкиду в штыки (да и как тогда было не принять?). Можно даже сказать, что в тот раз именно своеволие Гильгамеша спасло её от дурного настроения и испорченного праздника. Но ведь нельзя путать горячее с холодным. Тогда были каникулы, беззаботное время. А сейчас? На носу экзамены, Артурии надо серьёзно и обстоятельно заниматься, и при том, она ведь не отказывалась от поездки, нет! Она всего лишь предложила отложить её на пару-тройку недель. Разве это не наплевательское отношение? Разве это не эгоизм, граничащий с жестокостью? Чтобы там ни было раньше, на этот раз Гильгамеш определённо перешёл черту дозволенного.
Энкиду, милый Энкиду... что бы он сейчас сказал Артурии? У неё нет сил простить Гильгамешу его поступок. Душа её сейчас словно каменная пустошь, выжженная палящим гневом, и нет ни одного родника, который мог бы дать покой и облегчение изнурённому путнику. И, между прочим, с другом бы настолько своевольно Гильгамеш бы никогда не поступал, уж Артурия уверена. И чем же, спрашивается, она отличается от Энкиду? От полынной горечи, опалившей горло, побежали по рукам мурашки. Артурия нутром ощущала тупую, ноющую боль, переходящую почти на физический уровень. И если бы Гильгамеш сейчас поднял голову, то увидел бы, как стекленеют глаза его королевы, превращаясь в две зелёных льдинки, как опускаются и становятся жёсткими уголки губ и как заостряется, приобретая суровую воинскую отстранённость, профиль её лица.
И всё же, всякая яркая эмоция скоротечна. Она взметается, фонтанирует, переливаясь многочисленными оттенками, и затем опадает, оставляя после себя определённого рода послевкусие, как опьянение — похмелье. К тому моменту, как поезд приехал на станцию, настроение Артурии можно было бы описать как 'мрачная неприступность'. Она по-прежнему была крайне оскорблена и не желала вступать ни в какой контакт с Гильгамешем, однако гнев уже поулёгся. После эмоционального всплеска обычно наступает опустошение, и Артурия, не испытывая в себе больше тяги к активному выяснению отношений, ушла в глухую оборону, игнорируя Гильгамеша и вообще демонстрируя всем своим видом немой протест.
— Пойдём, наша остановка, — Гильгамеш беспечно подхватил рюкзак. — А то смотри, уедем ещё дальше.
Ни один мускул не дрогнул на лице Артурии. Ответив на шутку ледяным молчанием, она поднялась с полки и, не обращая внимания на упавший на пол пиджак, вышла в проход.
Сойдя на людный перрон и миновав турникеты, они вышли на улицу. Гладко заасфальтированная дорога вилась от облицованного плиткой крыльца станции и исчезала в скоплении дачных коттеджей, за которыми сизой стеной поднимался лес. Это была знакомая Артурии картина: в детстве, в младшей школе, она нередко приезжала сюда с Бедивером, а порой и с отцом. Как никак, одно из облюбованных горожанами место для отдыха. До самого леса идти было минут двадцать по сплетениям проездов, и полузабытые места невольно навевали воспоминания. Вот из-за угла показывается добротно выстроенный дом — теперь он выглядит ещё шикарнее по сравнению с семью годами раньше, в тени вытянувшихся и разветвившихся яблоней. И берёзы, в которых Артурия любила играть в прятки с Бедивером, по-прежнему задумчиво шелестят зелёной гривой, только сгнила и покрылась лишайником рядом с ними самодельная лавочка. Всё так же идёт пыльная дорога — ни уже, ни шире, всё с теми же зарослями крапивы и пижмы по обочинам. Удивительна сила человеческих воспоминаний. Вызывая из памяти полузабытые образы и ощущения, мы воочию поворачиваем время вспять. И слышится уже где-то вдалеке смех и голоса приятелей, и небо кажется таким же голубым и юным, как и пятнадцать лет назад, когда мы рассказывали родителям очередную свою наивную, милую детскую фантазию. И только тело, большое, тяжёлое тело напоминает, что тебе уже не пять лет, коля сердце смутной тревогой.
Как бы сумрачно ни было на душе у Артурии, а умиротворяющий вид сочной зелени, беззаботная атмосфера нарядных дач произвели на неё впечатление. Стоило сделать пару глотков свежего, напоенного солнцем воздуха, как начинала казаться бессмысленной злость, нелепыми выглядели ссоры и драки. Весь мир казался добрее, чище, и, несмотря на по-прежнему довлеющие над ней горечь и обиду, Артурия самой себе сознавалась, что ей было приятно вновь увидеть эти места. Навстречу им с Гильгамешем попадались семьи с ворохом сумок и корзин, развесёлые, неспешно прогуливающиеся компании, постоянно мелькали велосипедисты. На одном из поворотов Артурию с Гильгамешем окликнул мужчина:
— Эй, молодёжь, не знаете, где тут продуктовый магазин?
— Да, конечно, — сразу откликнулась Артурия. — Вам нужно вернуться немного назад, пойти по дороге, где облепиха, там повернуть налево и прямо до конца.
— Так теперь не пройдёшь, — заметил Гильгамеш.
— Почему? — обернулась Артурия.
— Владельцы коттеджа, когда меняли забор, насыпали около него кучу песка, и вся вода теперь скапливается в проезде. Думаю, даже спустя неделю после дождей там будет ещё то болото.
— Вот как. В таком случае вам лучше будет сделать небольшой крюк, — обратилась Артурия к мужчине. — Идите сейчас до конца этого проезда и потом направо.
— Ты же вроде со мной не разговариваешь? — ехидно заметил Гильгамеш после того, как они распрощались с человеком.
— Ты и чёрта самого разговоришь, — огрызнулась Артурия, но довольно слабо.
В ней уже не было прежней злости, которая бы подпитывала непроницаемый, убийственно-холодный панцирь. Тем не менее, обида и негодование, угнездившиеся в её сердце, были всё равно что безбрежное море, и невозможно было пытаться осушить его или избавиться от него каким-либо иным способом. Чувства эти жили и давали о себе знать, сохраняя у Артурии угрюмый, недовольный вид.
Вскоре они подошли к небольшому, но от этого не менее оживлённому отелю, расположившемуся у самого леса. Гильгамеш взял на ресепшене ключ, пока Артурия демонстративно скучала в сторонке, и, поднявшись на второй этаж по лестнице, над которой были развешаны украшения индейцев и пара чучел, они очутились в своём номере. Там Гильгамеш достал из рюкзака две пары футболок и джинсов.
— Держи, переоденешься, — протянул он один комплект Артурии, которая тем временем с постным выражением лица изучала чистую, непритязательно обставленную комнату. Смерив Гильгамеша уничижительным взглядом, Артурию молча взяла одежду и удалилась в ванную.
Футболка и джинсы на проверку оказались её собственными; повесив их на крючок для полотенец, Артурия подошла к узкому окну. 'Сбежать, что ли, из вредности?' — задумчиво спросила себя она, открывая раму. Но, выглянув наружу, к своему разочарованию увидела, что, в отличие от Нового года, побег не представляется возможным. 'Да и бессмысленно всё это, — махнула рукой Артурия, возвращаясь к вещам и начиная переодеваться. — К чему устраивать шум, если по своей воле я отсюда всё равно не уеду'.
Когда они вышли на улицу, у крыльца отеля стояло несколько привязанных велосипедов, двое из которых Гильгамеш отцепил.
— Я так понимаю, домой звонить не надо? — сухо спросила Артурия, пока тот возился с замками.
— Нет, — усмехнулся Гильгамеш, выводя велосипеды. — Поехали?
— Валяй, — и Артурия первая оттолкнулась от земли.
Лес встретил их тенистой прохладой и запахом шашлыков. Быстро пронеслись мимо вытоптанная дачниками опушка, светлый пригорок и ровная, усыпанная душистой хвоей земляная дорога, по которой уже совершали вечерний моцион молодые семьи и хозяева собак. Но стоило, однако, на одном из ответвлений свернуть в сосновую чащу, перемежаемую орешником, как суета и шум остались где-то позади и Артурию с Гильгамешем обступила самобытная, тихая жизнь леса. Теперь тропа стала совсем узкой — двоим только-только разминуться. Свешивающиеся с обеих сторон ветки кустов и крапива скользили по ногам. Почва, изрезанная проступающими из неё корнями и поросшая густым подлеском, всё ещё хранила влагу, и вскоре шины велосипеда матово заблестели с налипшими на них кусочками коры и травинок; сочный шелест резины и поскрипывание сидения служили тихим аккомпанементом к далёкому крику птиц. От сладковатого соснового аромата, от струй холодного воздуха, обнимающих руки, сердце Артурии наполнилось неясной негой. Сложно было это признавать, но сейчас она получала неимоверное удовольствие, выруливая на изгибах тропы, пропуская через себя мерное, мощное дыхание леса, и едва ли бы она согласилась променять эти ощущения на очередной поход кино. Все обиды резко отошли на второй план, как затуманенные матовым стеклом. Артурия всё ещё по инерции дулась на Гильгамеша, но беспочвенная, раскрепощённая радость уже захватывала её, заставляя плохое настроение сдавать так прочно до этого удерживаемые позиции.
Между тем дорога была практически безлюдной — ибо большинство горожан удовлетворялось необременительной прогулкой вдоль леса — и являла собой настоящее раздолье для велосипедистов. Артурия первая переключила скорость, однако, как ни странно, расстояние между ней и Гильгамешем нисколько не сократилось. Очевидно, люди, в которых течёт могучая, требующая свободного выхода энергия, схоже воспринимают окружающий мир. На одном из поворотов Гильгамеш обернулся, и Артурия уловила довольную улыбку, играющую на его губах. Этого краткого обмена взглядами, подобного проблеску молнии, было достаточно, чтобы разжечь вечно дремлющий в её душе азарт. Воодушевление, радость от обладания достойным соперником сообщились и ей, и чем стремительнее они с Гильгамешем неслись сквозь заросли, тем восхитительнее становилось ощущение бескрайнего, свободного полёта и тем увлечённее налегала Артурия на педали. Вылетев из золотисто-бурой гущи сосновых стволов, они беспрепятственно пронеслись по широкой, гладкой просеке, усыпанной слоем белоснежных щепок, и вновь скрылись в глухом лесу. Однако на этот раз характер тропы сильно изменился. Расширившись до размеров двухполосной дороги, она вместе с тем забугрилась, заныряла по пригоркам, покрылась крупными валунами и колдобинами, выступающими островами из так и не просохших озёр грязи. Одно неверное движение или секундная задержка были бы чреваты печальным падением в целое болото липкой жижи, которая непременно бы заляпала всего путника и заняла бы ему его досуг на весь оставшийся вечер. Не все рисковали комфортом и сохранностью одежды. Многие велосипедисты, особенно те, кто ехал с детьми, останавливались и пересекали опасные места пешком. 'Всё или ничего,' — подумала Артурия, даже не пытаясь нажать на тормоза; цепким взглядом обхватив приближающийся участок дороги, она тут же наметила путь, оценила подходящую для него скорость, и в следующий момент резко ушла в сторону, удаляясь от Гильгамеша и выходя на параллельную ему дистанцию. Преодолев пару метров по узкой полосе суши, с размаху влетела в вязкую, глубокую грязь — внизу зачавкало, заворчало, сопротивляясь лихому разгону, но Артурия, не переставая ожесточённо, до боли в мышцах, работать ногами, продолжала прорубать себе дорогу. Медленно, упрямо меся мутную воду, она наконец выехала на твёрдую землю; по дуге обогнула упавший во всю ширину пути ствол, скатилась по крутому, каменистому пригорку, лавируя между крупных булыжников, и тут же, ловко проехав над разлившимся в низине болотом по тонкому — ни дать, ни взять, под ширину колеса — мостку, взлетела на почти такой же неприступный гребень. Тепло крепко удерживаемого руля, влажный шелест, натянутые до предела нервы — вот самые яркие воспоминания, которые остались у Артурии с этого краткого отрезка пути. Уже вытягивая на поверхность заднее колесо, она позволила себе наконец отвлечься от дороги: Гильгамеш только-только заскочил на пригорок. Приключение, заставляющее тебя выложиться на полную; спутник, разделяющий твою страсть — острый восторг охватил каждую мышцу Артурии, смывая мощной волной остальные эмоции и вырывая из её горла беспечный, ликующий смех.
Примерно через час Артурия и Гильгамеш стояли у неглубокой речки, берега которой соединял дощатый мост. Ещё подъезжая, они различили разноголосый шум множества птиц, и теперь их взору представала туча чаек, орущая и копошащаяся на расстоянии двухсот метров у зарослей камыша, и ещё целый их хоровод в тускнеющем вечернем небе. Всюду, куда хватало глаз, простиралось огромное поле рогоза, окаймлённое вдалеке стеной сизых елей. Остроконечные верхушки тёмным частоколом выделялись на алом зареве, отражающемся в блёклых, расплывшихся обрывках облаков. Поставив велосипед, Артурия неспешно поднялась на выцветший от времени мост и прислонилась к тёплым перилам. Вскоре к ней присоединился Гильгамеш и тоже задумчиво уставился на ныряющих за пропитанием уток: глубокий, беззвучный нырок, затем торопливые, словно перед взлётом, хлопки вытянутых крыльев, мелкое вибрирование всем телом и, наконец, деловитое подёргивание белым треугольным хвостом. Помимо ещё нескольких отдыхающих велосипедистов, вокруг не было ни души.
— Хорошо здесь, — выдохнула Артурия, поднимая голову и прослеживая блестящую змейку реки до маячащих на горизонте высоток города.
— Ага, — кивнул Гильгамеш. — Ну что, поехали обратно?
В гостиницу они вернулись уже в сумерках, усталые и голодные. О том, чтобы дождаться позднего рейса электрички, не могло быть и речи: заказав в номер ужин и из последних сил поев, они завалились спать. Но даже несмотря на положительные впечатления, Артурия не могла, вернувшись на следующий день домой, спокойно вспоминать об истории со снотворным. Вечером того же дня, войдя в социальную сеть, она обсуждала её с Айрисфиль:
