После таких замечаний перейдем к интересующей нас эпохе 40-х годов.
Мы уже говорили, что одним из видных явлений этой эпохи надо считать появившуюся книжку в Париже о Белоруссии Александра Рыпинского.
Наряду с белорусскими народными произведениями здесь мы встречаем несколько стихотворений религиозного характера, несколько шуточных произведений.
Для примера хотя бы приведем шутливое произведение — «Лямент влюбленного»
Яко цецерук у лесе бальбочэ:
Так мое сэрцэ — до цебе сакочэ!
Цi нерэшчака! — келбаса! — селянка! —
Нiц мi нi мi ло! — без цебе! — коханка!..
Рве се ме сэрцэ — як такя атоса:
Кеды таргаен пшеклента калёса
Рве се мне сэрцэ — як гуж у хамуце!..
Калi прыядэн i сядэн на куце,
Да ўжуж насух ся! — як лапець на печы!..
Горкая доля!.. а ктуж мен полечы?..
В 50-х годах появилось три издания за границей небольшой книжки неизвестного автора, составленной уже полностью из произведений на белорусском языке.
Но наиболее видное участие в возрождении белорусской литературы принадлежит белорусам, действовавшим на родной почве. Все это были писатели, находившиеся с тем культурным течением, которое вносил в жизнь Виленский университет. По своему образованию это были белорусы, получившие, однако, образование польское. Но будучи поляками по своей культуре, они, однако, не забыли той народности, из среды которой они вышли. Они посвящали свои интересы, свой труд родному краю и, хотя были шляхтичами по происхождению, однако не забывали о своей кровной связи с белорусским мужиком. Деятельность их на белорусском литературном поприще тем более вызывает к себе симпатии, что они действовали как раз в такое время, когда в местном литературном центре Вильне с особенною силою развивалась польская литература. Ведь это все были современники, а отчасти сверстники таких великих писателей на польском языке, но белорусов по происхождению и даже по основным темам своей поэзии, как Мицкевич и Сырокомля. Для слабого таланта был большой соблазн войти в сферу тогдашней местной польской литературы. Многие из белорусов так и сделали, и за Мицкевичем и Сырокомлей двинулась целая плеяда их земляков (как Героним Марцинкевич, В. Коротынский, К. Павловский, Ф. Загорский и мн. др.), не оставивших в польской литературе никакого следа. Неудивительно поэтому, что мы должны с большим почтением отнестись к тем землякам белорусам, которые свои силы направили не на литературную деятельность в сфере польской литературы, но на развитие белорусской литературы или на изучение истории и этнографии родной Белоруссии.
Это явление тем более трогательно, что наши писатели проникнуты были не только литературным интересом, но и высокими общественными пробуждениями. Им хотелось поднять умственное и моральное состояние белорусского крестьянства, им хотелось обратить внимание дворянской среды на положение крестьянина и тем побудить дворянство работать на пользу крестьянства. «Быть может», — говорит Ян Чечот в предисловии к одному из своих сочинений, — «оне (стихотворения на белорусском языке) проникнут как— нибудь в деревню, быть может, оне заговорят сердцу благожелательных панов и обратят более любящее внимание на крестьян, а вместе с тем будут содействовать успеху этих трудолюбивых соотечественников в нравственности». Таким образом, для них литература была не только средством удовлетворения своего поэтического настроения, но и важной отраслью общественной деятельности.
Обращаясь затем к представителям направления этой литературы, надо прежде всего остановиться на этнографических изданиях и частью на собственных литературных произведениях Яна Чечота.
Ян Чечот родился в 90-х годах 18 в., был сверстником Мицкевича, учился первоначально в школе в Новогрудке, а затем в Виленском университете. За участие вместе со своими друзьями Мицкевичем и Заном в обществе филоматов он попал в десятилетнюю ссылку в Оренбург, откуда затем возвратился на родину. Здесь на родине он был библиотекарем в Щорсах графа Хребтовича. Умер в конце 40-х годов. Это был человек мягкий по характеру, любящий свою родину, свой народ и его произведения, романтик по направлению и настроению.
С 1837 г. Чечот выпустил ряд сборников (всего 6 томов) белорусских народных песен. Первоначально он выпустил не подлинные песни, а переводы их на польский язык, но с 4-го выпуска он стал давать образцы записей на белорусском языке. Чечот, как и другие его современники, первоначально не вполне отчетливо отделял белорусскую народность от польской, но изучение народных песень и языка привело его к очень важным наблюдениям и выводам. В 6-м томе он уже дает особенности белорусского языка, называя его кривичским, пытается характеризовать его. Это была первая попытка представить грамматические особенности белорусского языка и выделить его от других славянских. Автор призывает к составлению белорусской грамматики и словаря, мечтает о широком изучении языка. Весьма замечательно, что Чечот, получивший польское образование, развивает здоровую мысль о том, что наша шляхта — часть того же кривичского народа, что ее предки говорили тем же белорусским языком, пользовались ее песнями, преданиями, вообще, жили одной культурной жизнью с народом. Наряду с народными песнями Чечот прилагает и несколько поэтических произведений с польским переводом. Чечот не раз выражает уверенность в том, что его скромная литературная деятельность послужит на пользу белорусскому народу, он мечтает о развитии крестьянства, являясь одним из народолюбцев 40-х годов, как и Сырокомля, Марцинкевич и др. Недаром он посвящает один из своих выпусков знаменитому народолюбцу Сташицу.
Другим современником Чечота был Ян Барщевский, уроженец Витебской губернии, с берегов озера Нещерда (род. 1890 г.). Он был сыном мелкого застенкового шляхтича. Учился в иезуитской коллегии в Полоцке, мечтал о Виленском университете, но за недостатком средств служил домашним учителем в богатых домах. Позже он переехал в Петербург, где служил по морскому ведомству. Здесь он дружил с Мицкевичем и Шевченко.
Барщевский был прекрасный знаток народа и быта застенковой шляхты. Это был человек веселого нрава, душа шляхетских сборищ, ярморочного веселья. Это была живая пропаганда идей белорусской национальности, потому что на этих сборищах он читал свои стихотворения; стихи приобретали популярность и в письменной и в устной форме разносились по Белоруссии. Неудивительно поэтому, что некоторые авторы, напр., Ромуальд Земкевич настаивают на том, что Барщевского следует считать и хронологически, и вследствие его популярности, основоположником белорусской литературы. Его первое стихотворение «Ах, чым жэ твая дзевэнька, галоўка занята» — крик первой любви автора — появилось в 1809 г. Упомянутый выше автор Р. Земкевич справедливо замечает, что Энеида Маньковского сделалась популярной только с 30-х годов, т. е. к тому времени, когда Барщевский уже пользовался широкой известностью.
В 1812 г. мы видим Барщевского наблюдающим великую борьбу с Наполеоном, наблюдающим эту войну с мужицкой стороны, — расправы крестьян с французами и расправы крестьян с имуществом бежавших помещиков. Отражением этой эпохи было очень популярное стихотворение «Рабункi мужыкоў». Осмелевшие с приходом французов в село крестьяне «двор лупiлi», «што хацелi пiлi, бралi»: одежду, посуду, скот. Французы бежали, а мужики «былi панамi». Немедленно устроили раду и председатель рады Минка вспоминает о том, что раньше были хорошие паны, а теперь «нас паелi, самi сгалелi». Со страхом являются крестьяне во двор пана. Впрочем появление урядника немедленно рассеяло торжество крестьян.
В Петербурге Барщевский стоял во главе кружка земляков белорусов. Он посвятил Белоруссии несколько изданий на польском языке. Так, он издавал ежегодник «Незабудка» (1840—1844), где печатал ряд легенд белорусских. Там же напечатано несколько рукописных белорусских произведений более раннего периода, ходивших в то время по рукам. К сожалению, очень мало дошло до нас стихотворных произведений Барщевского на белорусском языке, напр., «Рабункi мужыкоў» и нек. др. В напечатанных произведениях он больше всего старался изобразить народный быт и быт белорусской мелкой шляхты. Поэтому дошедшие до нас его произведения имеют более характер беллетрическо-этнографический.
§ 6. Деятельность В. Дунина-Марцинкевича
Перейдем теперь к характеристике младшего из среды белорусских поэтов в этом периоде Викентия Дунина-Марцинкевича. Он родился в местности реки Березины в Бобруйском уезде в 1807 г. и происходил из мелкой шляхты. Таким образом, он был ближайшим земляком своего сверстника, отдавшего, однако, свои силы польской литературе Сырокомли, и происходил из той же среды, что и знаменитый писатель. Марцинкевич сначала обучался в Бобруйском уездном училище, которое окончил в 1826 году. Одно время он слушал медицинские лекции в Петербурге, но бросил университет и посвятил себя службе в римско-католической дух[овной] консистории в Минске. Он происходил из бедной семьи арендаторов, своей собственности не имел и только в 1860 г. на свои сбережения купил небольшое имение под Минском, Люцынку.
Литературная деятельность Марцинкевича началась с 1840 г. Тогда он выпустил в свет на смешанном польско-белорусском языке свою комическую оперу под заглавием «Селянка». Музыку к этой опере написал знаменитый Монюшко. Эта опера имела большой успех. За «Селянкой» последовал ряд других произведений: «Гапон», «Вечерницы».
Уже в «Селянке» сказывается основная мысль, которая проникает и в дальнейшие произведения Марцинкевича. Это — вопрос об отношении помещиков к крестьянам. Он обращается к владельцам крепостных крестьян и советует помнить, что у бога нет разницы между крестьянами и панами. Вообще, надо заметить, что произведения Марцинкевича проникнуты призывом к гуманному обращению с крестьянами и искренней любовью к белорусскому мужику, сознанием кровной связи поэта с народом.
В этом отношении он примыкает к этнографам, как Ян Чечот, бр[атья] Тышкевичи, Киркор, Юцевич, Сырокомля (в историко-этнографических трудах) и др. Марцинкевич, прежде всего, белорус. Он любил белорусское крестьянство, не вследствие его историко-этнографического интереса, а как своего родича, человека, чувствует крепкую связь между собой и белорусом. Мораль Марцинкевича сводилась прежде всего к тому, что крестьянин— существо, обладающее высокими нравственными достоинствами, так что часто он стоит выше испорченных, изнеженных панов и особенно высоко стоит в сравнении с так называемыми «полупанками». В самом деле, большие паны не обходились без этих «полупанков», происходящих из мелкой шляхты: они бывали арендаторами, экономами, управляющими в имениях. Люди необразованные и грубые, приближавшиеся к настоящим панам только благодаря своему щляхетскому званию, они презирали и угнетали крепостных усерднее самих помещиков. Типы таких «полупанков» выведены в «Гапоне» и в «Купале», в драматической пьесе «Пинская шляхта» и в «Дажинках». Но правота крестьянина, честность крестьянской девушки берут верх. Любимый тип Марцинкевича — невинная девушка, которую стараются так или иначе оклеветать, обидеть. В «Шчароўскiх дажынках» Тадорка «як зорачка ясна»:
Кроў с малаком яе шчочкi,
Молiннiяю блiшчаць вочкi.
Спадцiшка, бач, як зiркне,
Сэрца молатам забьецца,
Грудзь поламям обальецца.
Ня спазнаешь сам сябе.
Яна ж чэсна — працавiта и т. п.
Несколько раз поэт возвращается к образу молодой крестьянской девушки.
В «Купале» Агатка любит панича, он ее. Но панич по своей испорченности, клянясь ей в любви, предлагает ей в то же время выйти за любящего Агатку Савку, а сами «як цiпер любiм друг друга любiцi будзем» Такое коварство обижает девушку:
Як пачула дзеўка гэтакi наукi,
Вось, моўляў, асiнка уся затраслася,
Уздыхнула цяжкi, заламала рукi,
Горкiмi слезамi тут же залiлася.
Посля смутным вокам на дзяцюка гляне,
Дый гэтакi рэчы казаць яму стане:
«Да тако ж нясчасной мне ужо прышлося,
Што такiя брэднi слухаць давялося!
Бог мяне карае, што ветрэна стала,
Пачцiваго сердца чурацца пачала;
Панiч только зводзiш, хочеш забаўляцца
А ня ласка ж будзя са мной абвянчацца
…..
Дзякуй же панiчку за твае кахане,
Мiлейшы ж мне Саўка ў мужыцкам стане:
Ён не схочэ бедной дзеўчацi,
Ён пачцiвым сердцам век будзя любiць».
Этот отрывок в достаточной мере характеризует теплое отношение поэта к крестьянину. Поэт идеализирует тип крестьянки и, главным образом, для того, чтобы показать, что и над мужиком «грех здзекавацца», как говорит та же Агатка в другом месте; идеализируя крестьянина, он в то же время призывает помещика шляхтича к более человеческому отношению к своему крестьянину.
Марцинкевич не только взывает к панам о более человеческом отношении к крестьянам, он шел дальше, проповедуя необходимость образования для крестьянина, необходимость школ, наконец, улучшения экономического быта. В «Гапоне» он дал образец того, что крестьянин далеко не так низко стоит в умственном отношении, что образование доступно и ему. С какою радостью посвящает он свою книгу «Ciekawyj Przeczytaj!» Александру Лаппе, маршалу Бобруйского повета, именно потому, что, проезжая через имения Лаппы, автор видел прекрасные хозяйственные постройки крестьянского люда (poczciwego ludu) , свидетельствовавшие о благосостоянии обитателей. Он не находит никого кругом, кому бы следовало посвятить свою книгу, как не «опеку слабых», отцу крестьян. Да и цель его книжки, говорит Марцинкевич, должна заохотить деревенского жителя к чтению, чтобы он развил свой ум, погруженный дотоле в темноту.
Но, зная хорошо, что мало найдется помещиков, которые бы бескорыстно старались об улучшении быта и образования своих крепостных, он в предисловии к «Гапону» указывает помещикам и на практическую выгоду: образованный и достаточный крестьянин будет более честным, более понятливым слугой, — думая хоть таким образом более обратить внимание помещиков на своих крестьян. Но наконец целью его желаний, о чем он мог писать, но не мог в то время печатать, — это было полное освобождение крестьян от крепостного ига, время, когда
Будзе мужык нi скацiна,
Нi раз скажыць пан з паноў:
«Пане Хведэр, пане Мiна,
Як же васпан, цi здароў»
Итак, конечное желание поэта — это свобода крестьянина. По своему обыкновению он не удерживается и в этом случае от идеализации: вместе со свободой поэту мерещится и полное «равенство» мужика с панами, заключающееся в том, что мужик будет называться «паном», последует и материальное улучшение: они будут пить горелку с панами и «гуляць»; поэт так проникся своей идеей, его желания так сливаются с мечтами серой массы, что он злорадствует, смеется над положением панов, в каком они очутятся при освобождении, хотя и он и его круг такие же паны-помещики.
