— Приятного аппетита.
Мы покивали ему, и он удалился, слегка переваливаясь с ноги на ногу. Я поглядел ему вслед, думая о том, что невозможно вообразить более реального, обыкновенного, земного человека — он просто лучился нормальностью.
Мила уже ела, черпая из миски плоской алюминиевой ложкой:
— Кушай, Эрик, и не бери в голову. Считай, что я это выдумала. Ты аж побледнел — разве так можно? В конце концов, даже если мы — роботы, завтрак это не отменяет.
Я попробовал кашу: обычная, не слишком вкусная еда из плохо разваренной перловой крупы и жилистой тушенки. Кофе горький — без сахара. Но есть можно, особенно если дико устал и просто сидишь, наслаждаясь покоем. От сердца немного отлегло, но я понимал, что долго еще буду рассматривать и пробовать все вокруг, чтобы убедиться, что оно мне не к а ж е т с я.
— Мила, а ты сама-то веришь в это?
— Не-а, — неожиданно ответила она, смеясь над моей серьезностью. — Есть один человек, который опровергает мою теорию. Ребенок. Я помню, как родила ее — весь тот день до мельчайших деталей. Может быть, конечно, что это ложная память, но слишком уж реально... так что вряд ли.
Я уже успокаивался и забывал свою вспышку. Даже каша стала вкуснее, до того полегчало на душе.
— Расскажи мне про север, — попросила Мила, дуя в ложку. — Ни разу там не была. Дико интересно.
* * *
Я до сих пор не знаю, как относился к Тоне. Мне хотелось с ней общаться, но в то же время я прекрасно понимал, что для счастья, для жизни ищу кого-то совсем другого, не Хилю с ее материнской любовью, не милую эгоисточку Яну, склонную мстить мужчинам неизвестно за что, и не эту самую "работягу" Тоню, получающую удовольствие от чужих мучений. То, что я и сам получил странное, иррациональное удовольствие, визжа на привязи посреди пылающего костра, ни о чем не говорило.
Тоня словно чувствовала все это и иногда вдруг становилась почти тем, кого я искал: маленьким, слабым, уязвимым существом с невероятно ласковыми руками и тонким обиженным голоском, похожим на мяуканье Ласки. В такие минуты мое сердце затопляла самая настоящая нежность, мне хотелось обнять ее, защитить от всех опасностей мира, согреть собой, что ли. И еще безумно хотелось, чтобы она гладила меня по голове, говорила что-то хорошее, называла смешными ласковыми словечками...
Впрочем, это скоро проходило. Тоня не была такой, какой хотела казаться, и обманывала меня даже не из корысти, а просто так, чтобы позабавиться.
Я удивлялся, какой однообразной жизнью она живет и как вообще можно жить такой жизнью. Если я хотя бы любил читать и читал все подряд, таская из местной библиотеки целые кипы разномастных книг, она не могла осилить и газетной заметки, не говоря уже о серьезной литературе. Меня тянуло на природу — она настойчиво предлагала свалку, и я отказывался. Мне хотелось поговорить о чем-то хорошем, обсудить новый фильм, вспомнить родителей — она сыпала грубыми шутками и со смехом отнекивалась. Существование ее состояло лишь из нудной работы, ненужных ей лекций, собраний рабочей ячейки с неизменными выступлениями Ремеза — странного типа с голой блестящей головой, пронзительно-зелеными лисьими глазами, прорезающими душу, как лезвия, и лающим, прокуренным голосом. Больше ничего у нее не было, ни любви, ни воспоминаний, ни какой-то мечты — она жила, как заведенная, меняя утро на вечер, а вечер на ночь.
Я пытался ее расшевелить. Почти каждый день мы встречались на нашем месте, у памятника, и шли гулять по окрестностям — прилежно избегая лишь направления свалки. Я рассказывал ей о городе, о своей бывшей службе, даже о Хиле, хотя, конечно, и не все.
Моя бывшая жена интересовала Тоню лишь в одном аспекте:
— Все-таки дура она у тебя была! Ты такой интересный. Не пьешь, даже не куришь. Голос не повышаешь. С тобой и ходить не стыдно, ни разу тебя без галстука не видела.
— Так принято для служащих, — объяснял я. — Что-то вроде униформы.
— Принято, не принято... какая разница. Я в общем говорю. И еще я с тобой уверена, что ты лапать меня не начнешь, когда никто не видит. Терпеть не могу, когда руки распускают.
— Можешь и дальше быть уверена.
— И она не продлила брак! — каждый раз восклицала Тоня, разводя руками. — Дура, точно тебе говорю.
Поначалу меня коробило, что она говорит так о Хиле, потом — привык. С этой девушкой было интересно, хотя бы потому, что относилась она к тому же классу, что и я — в детстве. До странности похожими были наши детские воспоминания, несмотря на разную среду и место жительства.
— А отец меня драл, как сидорову козу! — Тоня шагала рядом со мной, до глаз уйдя в свою теплую куртку. — Боялась я его! Были вещи, которые он строго запрещал. На свалку, например, ходить. А я все равно ходила! Приду вечером и трясусь, что он как-то учует. И, знаешь, иногда чуял.
Меня дома пальцем не трогали, но что такое абсолютный запрет, я знал не понаслышке.
— А еще я за родителями подглядывала! — смеясь, рассказывала она. — Они такие забавные, когда этим занимаются, просто жуть. Я в первый раз увидела, так подумала, что папаша маму душит, чуть не влетела ее спасать. Слава Богу, одумалась, а то неделю сидеть бы не смогла... Что ты улыбаешься? Тоже, небось, подсматривал за своими? Это у всех так, интересно же, что они там за дверью делают. Меня это страшно волновало, а потом надоело. Сама решила попробовать, да было не с кем, пока замуж не вышла. А оказалось — ерунда полнейшая.
О Зиманском я решил ей не рассказывать, то ли боялся, что она как-то обобщит свой и мой опыт подобных знакомств, то ли просто не хотел ворошить прошлое.
Уже зимой, в начале декабря, Тоня позвонила мне в контору и прокричала сквозь треск помех на линии:
— Эрик, нас сегодня зовут в гости! Пойдешь?
— А кто зовет? — я тоже говорил громко.
— Тот самый Ремез. Пока я одна была, нос от меня воротил, а теперь вот познакомиться с тобой жаждет, еще одну галочку поставить. Но у него интересно, квартира своя, жратвы вкусной много!
Я засмеялся:
— Если ты голодаешь, могу приготовить тебе что-нибудь этакое.
— Да не в том дело! Обожрать Ремеза — это святое, я давно мечтала.
— Нет, Тоня, на таких условиях я не пойду. Извинись и скажи, что я занят.
— Ну, пожалуйста! — заныла она. — Тебе жалко, что ли, если я хорошо время проведу? Тебе-то не все равно, зачем мне это надо? А ты посидишь, поболтаешь, о себе ему порассказываешь. Он тебе, может, по жизни пригодится, связей у него — тьма тьмущая, везде, даже в области!
— Не нужны мне его связи. Возьми назад слово "обожрать" и забудь его навсегда. Тогда пойду.
— Беру, беру! — радостно закричала Тоня. — Только пойдем, ладно? Давай, в шесть у аптеки. Там недалеко.
Я повесил трубку и без особой охоты подумал о том, что общаться придется с незнакомыми и, пожалуй, не слишком приятными людьми, а все ради того, чтобы Тоня смогла потешить свое самолюбие. Непонятные существа — женщины. Что ей самой-то мешало карьеру сделать, хотя бы и на своем заводе, выбиться в люди, жилье отдельное получить, хорошую зарплату? Жила бы сейчас не хуже этого пробивного Ремеза и никому не завидовала. А так — растет, как трава, куда ветер дует, туда и наклоняется. И никакая карьера ей не светит, у нее даже не мозгов, а просто желания не хватает что-то сделать.
Некстати снова вспомнились попутчики в электричке, а вслед за ними из небытия выбрался и Зиманский, отчего-то печальный, ироничный, неправильный. Я ему завидовал? В смысле объемности мышления — может быть, да. Но только не в смысле судьбы — плохо, наверное, быть бездомным.
Тоня подпрыгивала на углу, издали меня высматривая. Замахала рукой, и я увидел, что она накрасилась, выпросив, должно быть, косметику у подружек.
— Эрик! — щеки у нее горели праздничными маками. — Ну что, пойдем?
Я кивнул и взял ее под руку, в глубине души все еще сомневаясь.
— Что ты такой? — спросила Тоня.
— Не уверен, надо ли идти.
— А я уверена. Моя знакомая из цеха была как-то у него, квартира, говорит, шикарная. Мебели куча, все так богато... Он какие-то дела делает, о которых никто не знает. На собрании все "честь" да "слава", а сам все время с большущими чемоданами в район таскается. То ли у него там докладные на нас на всех, толи золото ворованное. На зарплату-то так не разживешься... Я тоже посмотреть хочу. И вообще, надоело же в стаде ходить, выделиться хочется.
Квартира у Ремеза и впрямь оказалась неплохой, особенно по здешним меркам: две комнаты, огромный холл, окна во всю стену, старинная мебель с завитушками. Встретила нас, видимо, жена, черноволосая, с немного хищным выражением на узком холеном лице. Меня она моментально просветила взглядом, как рентгеном, а вот на Тоню почти не обратила внимания, словно та была моей вещью.
Вышел хозяин, одетый почему-то в вышитый халат поверх брюк и рубашки.
— А-а, Эрик! — глаза его блеснули, как стеклянные. — Тонька только о вас и рассказывает, все уши прожужжала. Как дела? Можно на "ты"? У нас тут нравы простые, все, кому сорока нет, друг дружке "тыкают". Зачем все усложнять? Ты заходи, что стоишь!
В большой комнате уже накрывали огромный овальный стол, застеленный безупречно белой скатертью.
— Красиво у вас, — я огляделся и помог Тоне снять куртку.
— Ну так! — Ремез горделиво усмехнулся. — Тоже стараемся марку держать, хоть и не в городе. Я хотел в областной центр перебраться, да только не выходит пока, проблем многовато. Ты, я знаю, издалека. И даже почему уехал оттуда — знаю.
Я с упреком посмотрел на Тоню, но она обиженно подняла брови.
— Да сам я выяснил, сам, — добродушно рассмеялся Ремез. — Работа у меня такая — выяснять, кто да что. Будь как дома.
Нас гостеприимно усадили, налили темно-красное вино в тонкие расписные бокалы, хозяйка принесла блюдо с чисто вымытыми сливами и яблоками. Хозяин бережно достал из буфета трубку, набил ее дорогим табаком из пачки с золотой полоской и закурил:
— Вот так и живем, Эрик. А ты все в гостинице?
— Не хочу перебираться, — объяснил я. — К гостинице здорово привыкаешь, многих трудностей там нет. Готовить, например, не нужно — там столовая для проживающих. И вообще...
— Тебе семью бы завести, — вздохнул Ремез, — найти себе хорошую девушку, чтобы любила и мнение свое при себе держала, а там и дети пойдут...
— Мне не нужна жена без своего мнения. И мне не нравится, когда меня боятся, — я никак не мог понять, с чего он вдруг заговорил о семье. — Люди должны считаться друг с другом, неужели вы с этим не согласны?
Он хрипло засмеялся:
— Считаться? С ними-то — считаться?!.. Да она тебе на шею сядет и ножки свесит. Любят они, когда с ними... считаются. Да, Лиз? — он насмешливо повернулся к жене. — Ты у меня это любила, да?
Жена пробормотала что-то неразборчивое и ушла на кухню.
— Вот-вот, — кивнул Ремез. — Она тоже, пока ее не обломали, характер свой показывала. А сейчас смотри — тише воды, ниже травы.
— И что тут хорошего? — удивился я.
— Послушание! — он назидательно поднял палец. — Это, знаешь, главное, иначе не будет никакой семьи. Тебя жена-то бросила как раз потому, что ты ее на место поставить не смог. А место ее — у плиты, вот так.
С каждой минутой этот человек нравился мне все меньше. Тоня же не обращала на него никакого внимания: принесли горячее, и она полностью ушла в еду, отключив зрение и слух.
— Ну да ладно! — Ремез хлопнул себя по коленкам. — Ты угощайся. И извини, что я про твою жену сказал — это так, к слову. Ты чем на прежнем месте занимался? Тоже по жилищной части? У нас, знаешь, тут все хорошо налажено, железный принцип — учет и еще раз учет. Я давно с тобой познакомиться хотел, да ты меня все избегаешь...
Я вежливо взял яблоко и начал катать его по скатерти, как мячик. Есть мне не хотелось, тем более под изучающим взглядом хозяина, поэтому я стал смотреть на его жену. Она напоминала автомат, созданный для таскания тарелок, совершенно лишенный разума и голоса. Лишь взгляд у нее был живой, цепкий, сверлящий и при этом совсем беззащитный, словно в любую секунду ее могли ударить.
— Я почему тебя позвал-то, — сказал Ремез, придвигая к себе блюдо с тушеной свининой. — Дело есть. Я слышал, был у тебя один странный знакомый — это так? Не знаю, как его фамилия, но ты же понимаешь, о ком я говорю?
Я поднял на него глаза:
— Ну, был.
— Расскажи мне о нем.
— А зачем?
Он неопределенно повел головой, словно сбрасывая со лба несуществующую прядь волос:
— Можешь считать, собираю я всякие странности, как другие собирают марки. У нас тут были двое, тоже какие-то не такие. Сначала я к ним приглядывался, потом стал копать, и знаешь, что выяснилось?.. Нет таких людей! Социальные карточки у них подделаны, и ни по каким учетам эти ребята не проходят!
Тоня мельком посмотрела на него, усмехнулась и снова начала безмятежно жевать. Ремез это заметил и поморщился, но так быстро, что я не понял, действительно он это сделал или мне показалось.
— Представляешь, открытие? — он торжествующе вздернул подбородок, ожидая моей реакции. — У нас — и вдруг поддельные документы!
— Представляю, — я стал подбрасывать яблоко на ладони. — А почему нет? Отец рассказывал, как больничные листы подделывают. Довольно просто, надо только шрифт подобрать и типографскую краску...
— Больничные — понятно. Но социальная карточка — это тебе не освобождение от работы, мой милый, это же — человеческая личность! Выходит, этих людей и зовут как-то иначе, и статус у них, может быть, другой, и вообще...
— Их звали Максим и Елена? — спросил я.
— Откуда знаешь?.. — Ремез даже на стуле отодвинулся.
— Предполагаю. Я слышал о них раньше, давно. А тут Тоня рассказала про странного парня, ну, я и...
— Да. Максим и Елена. Лет по тридцать пять им было. Внешне — нормальные люди, разве что я понять не мог, откуда у нее такой цвет волос. Но все-таки... они себя вели не так, как надо! У меня глаз наметанный, я сразу почуял. Когда уехали, запросы написал куда только можно, особенно в военкомат — у нас же любой мужик, даже тот, кто не служил, стоит там на учете. И — нет их. Все фальшивое!
Я покосился на Тоню. Она закончила есть и пила вино маленькими глоточками, разглядывая стены.
— Ну, Эрик?
— Вам это надо чисто для себя или с целью? — я никак не мог решить, хочу ли что-то рассказывать этому человеку.
— Я разобраться должен, — он сурово посмотрел мне в глаза. — Они не одни такие, я чувствую. Есть еще много людей, которые... выделяются. Вот. Именно это слово. Я одно время нашего трудового инспектора подозревал, да только он чистый, просто немного с приветом.
Тоня неожиданно засмеялась, зажимая ладонью рот:
— Ой, помню! Чуть со света парня не сжил только за то, что он на крышу лазает!..
— Ты бы помолчала, когда тебе слова не дают, — сдержанно сказал Ремез.
— Скажи проще — пошла ты... — девушка посерьезнела. — Я что, не знаю, что ты специально для Эрика комедию ломаешь? Культурным прикидываешься? Послушал бы он тебя на собрании...
