Шипение.
— Тихо. Ты задохнешься так... нет, сам себя не убьешь — потеряешь сознание. Надо это тебе?
Только губы шевельнулись. У всех свои слабости, подумал Лачи. Такой вот — не ожидал. Вспомнил, как бился о прутья пойманный в домашний зверинец волк... всю морду разбил в кровь. Пришлось прикончить его. Жажда свободы... и страх. Почему оборотень-энихи должен отличаться от обычного зверя?
Заговорил негромко, как можно мягче — ровным тоном привести в себя, дать понять, что не стоит разбивать голову о клетку. Звери чувствуют интонацию... а он еще и человек.
— Успокойся же. Я тебе не желаю зла. Слышишь меня? Ты должен меня помнить.
После долгой паузы Кайе откликнулся едва слышно:
— Я помню...
— Я пришел поговорить. Ничего не сделаю тебе — понимаешь меня? В Долине Сиван ты говорил разумно.
Губы пленника дрогнули — хороший знак. Значит, способен слушать. И Лачи продолжил, надо было донести до него, что происходит, иначе опять попытается вырваться; говорил, что тот в порядке, не ранен, и ему не собираются причинять вред, всего лишь удерживают. Следил внимательно — точно ли слышит? Понимает?
— Это всего лишь сила камня, не думай об этом. В твоей крови — пламя, его тоже не видно снаружи.
— Что... ты... хочешь?
— Ты успокоился немного? Я велю головоногу обернуть кольца вокруг плиты. Тебя самого он держать не будет. В конце концов, я хочу поговорить с тобой, а не медленно убивать.
— Я не хочу... разговора.
— Это не надолго.
Полежал с закрытыми глазами, потом шепнул:
— Хорошо.
Лачи отдал приказ головоногу; тяжело было управлять каменной тварью, и незримые щупальца она сжимала охотней, чем расплетала. Мальчишка шевельнулся, слишком слабый, чтобы сесть. Лачи уверен был: не сможет. Хотя из гордости — попытается. Но он поднялся медленно, и даже красиво. Лачи дождался, пока тот сядет и восстановит дыхание. Пока вскинет глаза — затуманенные, но злые.
— Пить хочешь?
— Нет.
— Врешь; но как угодно. Помолчал немного. Удобно устроился в подобии каменного кресла у противоположной, но близкой стены. Пленник насторожено наблюдал. Но взгляд не был ясным: зелье еще мешало четкости мысли. Лицо и впрямь изменилось, теперь это видно отчетливо. Выглядит, словно долго болел. Ничего, теперь восстановится быстро, если, конечно, не заупрямится и не начнет противиться любой заботе.
— Ты помнишь, что произошло? — спросил Лачи.
Ответа не дождался, но лицо Кайе стало растерянным и задумчивым. Наверное, он хотел бы спросить, но не станет...
А он в самом деле почти ничего не помнил. Радостно устремились в погоню за птицей, хотел ее живой привезти, показать всем, Огоньку особенно, ему понравится. Птенцов тоже надо взять, может удастся вырастить. Огонек умеет лечить, может он и приручать умеет. А Къятта точно умеет, раз он Кайе вырастил. Птица петляла совсем неожиданно, порой сворачивая прямо на охотников; они бы ее поймали давно, если бы не сплошные расщелины и валуны, каменный растрескавшийся язык, вываленный из пасти горного отрога. А потом... как на стену налетел. Голова закружилась, будто надышался дыма шеили — только не радость испытал, а непонятное чувство, когда тело не слушается. И, кажется, видел огонь, только вокруг или издали, уже не успел осознать.
— Птица бежала, куда ее направили расставленные заранее вешки, — сказал Лачи, наблюдая за пленником. — Я знал, что ты не захочешь ее убивать, сложность была только в том, чтобы вы не поймали ее слишком рано. А потом в лабиринте вы со спутниками уже мешали друг другу.
— Они живы?
— Нет.
— Все?
— Тем, кто не участвовал в погоне, дали уйти. Они все равно ничего не поймут, но о твоей смерти поведают.
— Как вы узнали?
— Не сейчас. Может, после я расскажу.
...А сам Лачи в охоте не участвовал, только все подготовил — на скорую руку, но получилось, очень уж удачным оказалось место. Перед охотой долго сомневался, не пытаются ли так избавиться от него — был бы красивый ход....
Лешти подробно рассказал, как все прошло.
Грис ждали в укрытии среди камней, почти не оставив следов. Привязывая пленника к спине грис, Лешти в рот ему влил немного зелья из маленького флакона. Потом вскочил в седло:
— Живо, пока весь Юг не сбежался!
И бросил на утоптанную дорогу фиолетовые зерна прозрачнейших аметистов: камни тут же умерли и растаяли, уничтожив следы.
Недешево обошлось похищение Соправителю, а уж самим охотникам — тем более. Каждый из них сейчас не одолел бы и белку. Лачи готов был пожертвовать едва ли не лучшим из ветви своей и Опоры, и самыми верными.
К счастью, никто из его людей не погиб, хоть некоторые и пострадали.
Находиться подле Отмеченного Пламенем было трудно. Лачи еще по Долине Сиван запомнил — когда это существо в гневе, у стоящих рядом сердце заходится и кровь будто закипает. Сейчас, как бы тот ни был слаб, мог бы убить северянина, просто глядя в глаза... если бы не каменная мощь головонога. Древняя базальтовая скала не дает пробиться огню. Ну и самоцветные амулеты помогают, в отличие от бесполезного здесь золота. И все-таки Лачи ощущал себя нездоровым, в легком жару, как от лихорадки.
— Чего ты хочешь? — спросил Кайе. — Мести?
— Нет, напротив — договориться с тобой.
Тот лишь по-звериному фыркнул. Глянул исподлобья; а глаза у него красивые, и ресницы густые. К этим глазам совсем не шло то, что Кайе сказал потом, даже не все слова Лачи понял, хоть и учил язык Юга.
— Ты хочешь меня убить, в целом мне ясно, — ответил он. — Я другого и не ожидал. Но ты видишь — я хорошо подготовился.
Оба взглянули на каменные щупальца, испещренные бесчисленными присосками — будто пульсировали они, жадные маленькие рты.
— Я не стану тебе подчиняться, — сказал пленник еще хрипловато, прерывисто.
— Что же ты сделаешь?
— Умру.
— О, нет, не так просто, — Лачи постарался заговорить как можно более убедительно:
— Умереть я тебе не дам. Знаешь, что с тобой случится? Ты станешь подобен растению; оно живет, но ничего больше. У тебя сильное тело, ты проживешь долго. Но рассудка в этом теле не будет.
— Опасно — ведь тогда я не стану сдерживаться, — рассмеялся Кайе. Голос его понемногу набирал силу. Хотя и качался еще.
Лачи вздохнул, будто и впрямь испытывая сожаление:
— Ты ничего не сможешь. У тебя не останется не только мыслей, но и чувств, кроме простейших, и никто никогда не сумеет вернуть остальные. Я даже отдам тебя обратно в Асталу. И никто не узнает, что ты был в плену, нет — тебя отыщут на месте вашей охоты за птицей. Выйдет, что умершим тебя объявить поспешили. Мало ли где ты блуждал, почему лишился рассудка.
Кайе сидел, подогнув одно колено, и обхватив рукой другое. Лачи продолжил, по тону его трудно было заподозрить неискренность.
— Вероятно, друзья предпочтут оборвать твою жизнь раньше, чем тебя-растение увидят враги... а может быть, станут возиться с тобой до конца твоих дней. Кормить из соски, мыть, как младенца... Правда, это вряд ли принято у вас на юге. Хотя, говорят, твоя мать...
Сжатые руки и опущенная голова, каждая мышца напряжена. Лачи позволил себе улыбку. По гордости ударить — самое то.
— У меня есть вариант получше, — добавил Лачи.
Пленник молчал.
— Если ты согласишься помочь...
— А пошел ты, — сказал Кайе. — Делай, что хочешь.
— Хочешь, чтобы вся Астала смеялась над тем, каким ты стал? — недоверчиво спросил Лачи.
— Какая мне разница. Къятта если сможет — убьет, а остальные мне... — презрительно повел плечом. Золотой знак вспыхнул, хотя свет на него и не падал.
**
Астала
Горячий ветер плеснул в лицо, едва Ийа шагнул на площадь у Башни-Хранительницы. Къятта стоял, скрестив руки на груди, и смотрел исподлобья.
— Ты...
Жаркий ветер снова ударил, едва не сбив с ног, словно душа младшего вселилась в Къятту Тайау — он ведь не мог, не умел делать такого! Птицы, испуганные, сорвались с крыш, закричали.
— И впрямь сумасшедший, — Ийа непроизвольно провел по лицу, словно пытаясь убрать с него пыль. — Чего ты хочешь?
— Я знаю, что прав. И, раз никто меня не послушал, я буду драться с тобой здесь и сейчас.
— Нет.
— Боишься?
— Как угодно считай.
— Тогда я убью тебя, и все равно, что скажут в Совете.
— Тогда и деда вашего убей заодно, сейчас тебе, может, и хватит сил.
В третий раз пролетел по площади ветер, мерным гулом ответила башня.
— Прекрати! — голос поднялся навстречу ветру, и тот стих, но воздух оставался горячим. Ахатта Тайау в сопровождении нескольких родичей шагнул на площадь, с другой стороны спешили отпрыски Арайа и Рода Икуи.
— Не развязывай войну в родном городе. Я готов был отдать жизнь Кайе, чтобы не допустить ее — ничего не изменилось, Къятта.
— Что же, считай, что именно его жизнь ты и отдал. Рукам этого, — старший внук Ахатты кивком указал на врага своего.
— Уходи из города, Къятта. Уходи и не возвращайся.
— Когда мне понадобится, дедушка, никто не запретит мне снова появиться в Астале. А пока... наслаждайтесь покоем.
Он резко повернулся и ушел — в сторону, где солнце салилось, черным на оранжевом фоне был силуэт. Чем дальше уходил, тем холоднее становился воздух, словно с собою он забирал огонь.
Дом Шиталь
— Думаю, Къятты уже нет в Астале, — сказала Шиталь Огоньку. — Надеюсь, он взял с собой хоть кого-то... лучше бы Хлау тоже был с ним. Или Хлау оставлен в помощь Ахатте?
Шиталь поделилась с Огоньком тем, что произошло — не полностью, но полукровка стал действительно нужен ей. Она волновалась. Бродила по дому между искусно расписанных колонн, звеня браслетами, сплетала и расплетала руки.
В гости пришла сестра Телли с новорожденным малышом, но Шиталь едва могла улыбаться и слушать, и держать племянника опасалась: дрожали руки, не хватало еще уронить.
Она почти поверила, что Кайе может быть жив, и следовал из этого... многое. Не так уж давно она сумела все правильно рассчитать, вытащить свой род из ямы, куда он катился. Сейчас надо быть осторожной. Если она станет союзницей Рода Тайау, что скажут все остальные?
Пока хозяйка дома разрывалась между волнением и гостеприимством, Огонек спустился к маленькому круглому бассейну, укрытому среди кустарника. Из-за черного дна вода здесь прогревалась отлично, но в сам бассейн он не забирался — неловко было. Ему нравилось просто сидеть у воды, сквозь заросли не видя, как снуют домочадцы Шиталь.
Наклонился, чуть не касаясь водной поверхности носом, рассматривал головастиков и водомерок, шустрых обитателей бассейна. Было уютно, тихо, и...
— А!
Ахнул, глотнув одновременно воды и воздуха. Показалось, что задохнулся и одновременно приложился грудью о плиту. Наполовину мокрый, Огонек вскочил, завертел головой, но поверх кустарника видел только домашние постройки и сад. И ничего больше. Но какая-то ниточка в воздухе все дрожала, невидимая-то ли пролетающая паутинка, то ли отзвук чужого сознания.
**
Отроги северных гор
— Ты зря думаешь, радость, что север спит и видит Асталу в развалинах. У меня — у всех нас — есть и другие заботы.
— Ха. Войны не хотели? Къятта придет сюда, не важно, буду ли я еще жить, и ничего не оставит от Тейит.
— Один? Он ведь только человек, ему и до тебя далеко. Не нужна Югу война прямо сейчас, мальчик. Так что людей ваш Совет не даст — если я хоть что-то понимаю, они сейчас заняты... впрочем, неважно. А против маленького отряда Тейит уж как-нибудь выстоит. Так вот, зверек.
— Ты не можешь придумать еще более идиотского прозвища?
Плита в длину и ширину чуть больше человеческого роста — теперь Кайе жил на ней. За пределы не мог и руки высунуть, головоног сразу начинал убивать. А пленник явно решил выжить и выбраться отсюда... поэтому пока сдерживался. Его пламя, конечно, устроило обвал в ущелье, но там камни пронизаны были корнями, а здесь — цельный базальт, ничего не получится. После колец головонога он вроде бы оклемался; целителя бы ему, но здесь — невозможно, и сонное зелье еще раз опасно давать.
Соправитель знал, что будет непросто, но не ожидал, что настолько.
Если бы можно было силой его сломать! Хоть Лачи не слишком любил подобные способы, при таком раскладе все годится. Но толку не будет, он вынослив, а времени мало. Грубо воздействовать на душу и разум тоже не выйдет — тут он, напротив, совсем уж непредсказуем, а Лачи не нужно поломанное оружие. Приходилось вести себя осторожно, обращаться с пленником чуть ли не бережно, а потом сбрасывать злость и усталость под ледяным водопадом, пенистыми мощными струями. Хорошо хоть зацепка оставалась: Кайе был слишком живым, чтобы гордо отмалчиваться. Снисходил до беседы, если так можно сказать... Лачи уже не раз ловил себя на мысли — "вот погоди, я получу власть над тобой и тогда!" — но сам себя обрывал. Делить шкуру неубитого зверя и глупо, и опасно.
Кайе ненавидел снисходительно-ласковое обращение, хоть этим Лачи мог его поддевать; и сейчас словно кислую ягоду раскусил, легкая гримаса свела лицо. Лачи смотрел на него долго, с прохладной и в тоже время приветливой улыбкой.
— Я сам себе поражаюсь — до чего ты мне по душе. Там, в Долине, после обвала — думаешь, я возненавидел тебя?
— Ты же намеренно отправил к нам Айтли? — глухо спросил Кайе.
Не ожидал такого вопроса.
— Для гарантии мира. Месторождение Солнечного камня в Долине...
— Так уж хотелось избавиться от племянника?
— За кого ты меня принимаешь? — нетерпеливо откликнулся Лачи. — Близнецы росли на моих глазах.
— Да ну? Специально прислал его к нам, когда расспросил Огонька о том, как мы расстались? Надеялся, я Айтли убью и начнется война?
— Кто тебя сказал такое?
— Никто.
— Ладно... Не совсем так. Но ты все же немного умеешь думать...
— Ты спрашивал об этом в долине Сиван!
Лачи выдохнул глубоко — и взглянул на пленника почти с восхищением. Уже не в первый раз он внезапным поворотом мысли разрывал всю тщательно выстроенную Лачи цепочку. Вопрос за вопросом, ответ за ответом благодаря нужному узору самоцветных камней отнимал у Кайе внимательность, делал его податливым и доверчивым... и каждый раз все приходилось начинать с начала. И становилось все тяжелее — и узоры приходилось изобретать новые, и в созданной головоногом клетке мальчишке становилось хуже день ото дня. Другому бы вовсе сошло за отдых — ничего делать не надо, двигаться в пределах плиты можно свободно, воду приносят, еда хорошая, — но не ему.
— На что ты надеешься? — спросил Лачи.
— Я не надеюсь.
— Думаешь, брат сделает все, что нужно? Придет за тобой, например?
— Я верю ему. Но не жду.
— Ну хорошо, — Лачи слегка склонил голову на бок, по-птичьи — словно прислушиваясь, что творится в сердце у дикой зверушки. — Хорошо. Есть еще тот твой полукровка... ты сам его вспомнил очень кстати. У меня с ним свои счеты, как понимаешь — а до него добраться не то что до тебя, все в десять раз проще. Может быть, он...
