Их цветущая юность

— ...мне кажется, это уже чересчур! — в возмущении закончила Артурия.

— Не спорю, он поступил очень некрасиво. Однако должна признаться, Артурия, что я уже давно за вами наблюдаю, и, на мой взгляд, из всех людей Гильгамеш — единственный, по отношению к кому ты ведёшь себя эгоистично.

— Чушь какая. В чём это, по-твоему, проявляется? Может, в том, что я только и делаю, что терплю его выходки?

— Ты стараешься на благо других людей, Артурия, но Гильгамеша, того, кто находится непосредственно рядом с тобой, ты игнорируешь. Почему бы тебе с самого начала было не принять его предложение? Судя по тому, что ты нашла время написать мне, твой учебный график не сильно пострадал. Мириться с недостатками человека — это хорошо, но ты, как я ни посмотрю, живёшь исключительно по своему режиму, а для Гильгамеша ты находишь свободное время поскольку — постольку.

— Айрисфиль, это вещи несопоставимые. Всё, чего желает Гильгамеш — это лишь бесконечные развлечения. Это не то, что нуждается в моей 'помощи'.

— Но ты ведь решила с ним встречаться. Отношения тоже требуют от нас каких-то жертв и усилий. Я считаю, что ты в первую очередь не должна была отказывать Гильгамешу в поездке.

— Может быть, но это не оправдывает насильственных действий с его стороны! То, что сделал он — это уже перегибание палки.

— Мне кажется, вы оба перегибаете палку.

 — Ладно, спасибо, мне пора заниматься, — тяжело вздохнув, Артурия закрыла диалоговое окно и раздражённо уставилась на пустой экран. Она была не согласна с Айрисфиль.

Вернуться в оглавление

Глава 5 — Раскол

— Ты меня любишь?

— Ты хочешь об этом знать?

— Нет. Я хочу это чувствовать. (с)

*Согласно некоторым источникам, Энкиду был слугой Гильгамеша

— В 3 главе один из читателей спросил, имеет ли роспись купола гостевой залы в особняке Гильгамеша символическое значение. Имеет, и теперь я считаю уместным пояснить значение этой художественной детали. Пять мифов отражают основные черты и атрибуты Гильгамеша: гордость и порой жестокость, равнодушие к влюблённым в него женщинам, одновременно щедрость и любовь к роскошным пирам, любвеобильность и присутствие вокруг него большого количества поклонниц, богатство, любовь к алкоголю, мудрость и точность суждений, внушающие страх его врагам (стрела, пущенная через 12 колец, имеет таким образом метафорический смысл, но это ещё и отсылка к его роли арчера в Фэйте), бесстрашие перед самой грозной опасностью и сила. То, что Артурия с Айрисфиль разгадали эти первые четыре мифа, означает, что Артурия осведомлена о вышеперечисленных качествах Гильгамеша. Пятый сектор росписи — сцена из мифа об Антигоне — символизирует своеволие Гильгамеша и игнорирование чувств окружающих, а также печальные последствия этого (т.е. потеря близких людей). Артурия не разгадала этот миф — то есть, она не осознавала, что тирания Гильгамеша может доходить до подобных пределов.

Долгожданный август принёс с собой горячее солнце, превратив посвежевшие после дождей улицы и парки в райские сады, рассыпав мириады золотых бликов по глади рек и озёр, наполнив негой лёгкий, едва ощутимый бриз, кокетливо играющий складками воздушных женских нарядов, одарив леса сладким ароматом грибов. Лето давало молодёжи свой последний, самый пышный бал. Энкиду же, застыв посреди коридора Государственного университета медицины, не обращал внимания ни на прелесть зовущей на каникулы погоды, ни на торопливо проходящих мимо редких студентов, некоторые из которых, возможно, вскоре станут его однокурсниками. После получаса собеседования он наконец покинул деканат, и теперь всё его внимание было приковано к небольшой, десять на пятнадцать сантиметров справке, на которой значилось, что с этого дня он был зачислен на первый курс биомедицины.

О, те волшебные минуты острой радости, наполняющие человеческую душу экстазом — что в сравнении с ними опиум? Разве способен он сотрясать до такой степени душу, доводя её почти до самозабвения и оставляя затем балансировать на тонкой грани реальности и грёз, в мареве притягательных видений, одно за другим обретающих материальность? Что ещё способно, кроме отчаянной надежды, обернувшейся триумфом выстраданной победы, накалить чувства человека до предела, даря ему пьянящее ощущение всемогущества, рядом с которым меркнет слава всех пророков и царей человечества? Этот нелепый, смехотворно невзрачный клочок бумаги был средоточием жизни Энкиду, воплощением его мечтаний, воздетыми на его голову лаврами за все усилия, что были положены им за последние два месяца. С удивлением рассматривая тонкий, хрупкий лист, Энкиду одновременно ощущал ту невероятную мощь, исходящую от выведенных чёрной шариковой ручкой букв, которая в мгновение ока сокрушала все преграды и делала его свободным. Тысячи путей открывались перед ним. Каждый из них был горным хребтом, который петлял, разветвлялся, перерезался ущельями и вметался до отвесных скал, а в итоге терялся в гуще сияющих облаков. Невозможно было предсказать, куда ведёт каждый из отрогов. Глядя на усыпающий путь острый щебень и крутые валуны, Энкиду мог с уверенностью сказать, что не раз он обобьёт себе о них ноги и раздерёт в кровь ладони. И всё же он твёрдо знал, что горы эти будут гораздо увлекательней той ровной степной тропы, по которой он до этого шёл.

— Поступил, — выдохнул Энкиду, едва Гильгамеш взял трубку.

— Даже не сомневался, что ты сможешь. Долго шло собеседование?

— Нет, не очень. Мне кажется, они просто хотели увидеть меня в лицо. Гил, мне предоставили грант, — на мгновение в трубке повисла тишина.

— Знаешь, всё-таки ты гениален, — в голосе Гильгамеша была задумчивость, свойственная человеку, когда он осмысливает нечто практически невероятное.

Получить грант, то есть, бесплатное образование в середине учёбы, когда все бюджетные места уже распределены — для того, чтобы преподаватели пошли на подобное, необходим действительно исключительный талант.

— В зеркало посмотри, — тихо засмеялся Энкиду. — Ты лучше всех на курсе.

— Нет, Эн, ты не понимаешь. Я с тобой и рядом не стоял. Даже как будто завидую, — усмехнулся Гильгамеш. — Но не будем тратить время. Если всё удалось, мы продолжаем согласно твоему плану?

— Да. Я сейчас поеду в свой университет и напишу ректору заявление об отчислении. А потом к родителям.

— Что ж, удачи.

— И тебе приятно провести время с Артурией.

* * *

Когда Гильгамеш в промежутке между последними двумя экзаменами позвал Артурию к себе в гости, она сразу же согласилась. На то имелось две причины, так или иначе между собою связанные. Памятуя, во что вылился её недавний отказ, Артурия сочла наиболее безопасным выполнить желание Гильгамеша. Вместе с тем, вывод этот был ей неприятен, так как выходило, что на каждое его желание она должна была покорно кивать, если не хотела затем ожидать с замиранием сердца какой-либо выходки с его стороны. Это отвратительное ощущение собственной бесправности, чёрной сажей оседающее в душе, усугубляла и без того горькие чувства, не дающие Артурии покоя последние недели. После прогулки в лесу они с Гильгамешем виделись только один раз — в следующую пятницу, а затем грянула сессия. Но ни яркое свидание, ни продолжительная разлука не смогли переломить в душе Артурии той отчуждённости, которая установилась в ней по отношению к Гильгамешу после его вероломной выходки со снотворным. Она и прежде замечала властность Гильгамеша. Не было ни одной встречи, когда бы он не попытался бы навязать ей свою волю — она всегда парировала. Иногда сдержанно, а порой и не очень, как на майском фестивале. У Артурии было не в привычке идти на поводу у других: её растили как наследника, способного руководить и брать инициативу в свои руки, и активный протест, когда кто-то пытался взять над ней верх, был для неё естественной, порой даже пролегающей на уровне инстинктов, реакцией. Но все прошлые выходки Гильгамеша были сравнительно незначительными, и Артурия более-менее закрывала на них глаза. Но не в этот раз. Столь грубо поправ её независимость, Гильгамеш сильно ранил её гордость и чувство собственного достоинства. И рана не зажила. Она ныла и сочилась гноем воспоминаний. За все три недели Артурия так и не простила Гильгамеша, каждый раз с глубокой обидой и негодованием вспоминая пробуждение в поезде. Когда-то она сравнивала своё противоречивое восприятие Гильгамеша с чашами весов — на одной была любовь, на другой — неприязнь, длящаяся ещё с первой их встречи, и по большей части весы пребывали в равновесии. Теперь же они резко дали крен в сторону последнего. И Артурия с тоской и ужасом признавалась самой себе, что ею всё более и более овладевает равнодушие к Гильгамешу. Общалась ли она с ним по телефону или переписывалась, она не могла перебороть в себе мгновенно возникающего отвращения. Под ядовитыми его парами достоинства Гильгамеша тускнели подобно сияющему серебру, скрываемому тёмным налётом пороков. И всё же, любовь ещё жила в сердце Артурии. Она по-прежнему помнила очарование выпускного вечера и ту восторженную минуту, когда впервые надела выпускное платье. Эти бессмертные, не способные угаснуть с течением лет впечатления на какое-то мгновение отодвигали в сторону обиду, вновь воскрешая в сердце девушки то прекрасное, светлое, благородное чувство и напоминали ей, о чём она мечтала, стоя в сумраке внутреннего балкона над танцполом. А затем наступала тоска от невозможности вернуться в эту весну, от осознания утраты волшебного рая, в котором она предавалась головокружительному восторгу пробудившейся души. Не то ли испытали Адам и Ева, впервые окинув взглядом бесплодные глинистые земли, на которые их сбросил архангел?

Артурия больше не знала, что она чувствует к Гильгамешу. Но если так, то, в конце концов, не лучше ли прекратить отношения? Именно поэтому Артурия стремилась ещё раз встретиться с ним — не после тяжёлых учебных будней, а в спокойной обстановке, где они будут наедине; чтобы ещё раз вглядеться, вслушаться и решить. Одно было ясно: она не хотела жить в ежесекундном сопротивлении и отстаивании своей свободы. Борьба только раздражала её и изматывала; Артурия же искала в отношениях поддержку и покой.

Когда Артурия вошла в уже знакомый ей тёмно-шоколадный холл и привычным движением скинула тут же убранные слугой сандалии, Гильгамеш со скучающим видом разглядывал покрытые останками морских обитателей вазы. Преодолев в несколько шагов разделявшее их с Артурией расстояние, он притянул к себе охнувшую от неожиданности девушку и кратко её поцеловал. В другой бы раз эта страстность, передаваемая всем порывистым движением его тела, электрическим током соскользнувшая с властно сомкнувшихся на ягодице пальцев, заразила бы Артурию, побуждая её ответить с не меньшим энтузиазмом. Сегодня же Артурия не ощутила в себе встречного влечения; ничто не дрогнуло в ней, как это было прежде, при чувственном соприкосновении губ; лишь где-то в уголке шевельнулось раздражение, вызванное резким и собственническим жестом Гильгамеша, и, чтобы не выдать этого, ей пришлось напустить на себя маску бесстрастия. Однако вялость любимой нисколько не смутила Гильгамеша — похоже, ему было достаточно одного факта того, что Артурия находилась в его объятьях и он мог ощущать через тонкую летнюю футболку её небольшую, мягкую грудь.

— Это расплата за то, что заставила меня так долго ждать, моя Королева, — лукаво улыбнулся он приходящей в себя девушке. Алый, словно тлеющие угольки, взгляд топил в своей жаркой глубине, обнимая каждую чёрточку её тела.

— Уж больно долго до тебя добираться. В пробку небольшую попала, — пожала плечами Артурия, поднимая ему навстречу спокойные, как холодное зелёное озеро, глаза.

Они пришли в одну из гостевых комнат и по инициативе Артурии начали слушать альбом Kalafima. Болтали на какие-то общие темы, обсуждения которых раньше порой смешили Артурию, теперь же оставляли равнодушной. Говорил в основном Гильгамеш, она лишь кратко отвечала, поддерживая диалог, но не слишком вникая в его суть. Сейчас Артурию заботили главным образом свои чувства, ощущения, мысли. Она любовалась золотистыми, поднимающимися огненным вихрем волосами и широким размахом плеч; вслушивалась в неспешные интонации низкого голоса, ощущала тепло лёгшей ей на колено ладони и искала, искала то, что когда-то нашла для себя в этом человеке. Пыталась убедить себя, что это тот же Гильгамеш, чей самоуверенный смех служил для неё надёжной опорой в минуты усталости, и рядом с которым она чувствовала, что нашла саму себя. Но что-то в ней умерло, и она больше не испытывала того воодушевляющего подъёма энергии. Самообман был невозможен.

Гильгамеш не мог не замечать сковавшей улыбки и движения Артурии сдержанности, как и едва ли у него не было догадок о её причинах. Столь проницательный человек, в совершенстве угадывающий психологию людей, не мог не читать в душе той, которая занимала большую часть его помыслов. И несмотря на это, он вёл себя, как ни в чём не бывало. Он был доволен собой и тем, как складывалась его жизнь. И даже наблюдая отчуждённость Артурии, он не сделал ни единой попытки хотя бы отдалённо извиниться за прошлое. А значит, он считал себя полностью правым. Боль сжала сердце Артурии. Даже сидеть рядом с ним, ничего не замечающим, было равносильно оскорблению. Нет, так не могло продолжаться. Ей определённо надо было с ним поговорить. Либо он меняется, либо... Простая истина, в одно мгновение чётко и неумолимо обрисовавшая положение вещей, была настолько ужасна, что Артурия внутренне зажмурилась и отогнала её прочь. Но та жизнь, которая у неё была сейчас — это была не жизнь, а пытка.

— Чем ты хочешь заняться дальше? — прозвучал рядом голос Гильгамеша. По сути, ей было всё равно.

— Покажи мне дом, — ответила после некоторых раздумий Артурия и первая поднялась с места.

* * *

Энкиду приехал домой за несколько минут до ужина, и сразу же направился к себе в комнату. Там он достал спортивную сумку и, постояв немного в раздумьях, начал складывать вещи. Первым делом на дно легли книги по биологии, которые и заняли бОльшую часть свободного места. Сверху Энкиду доложил чистую тетрадь на кольцах, пару рубашек, сменное бельё и кеды — вот и всё, что поместилось. Затем он выложил на стол мобильник, кошелёк с банковской карточкой и деньгами и ключи. Из страниц своей детской энциклопедии о природе он вытащил несколько купюр небольшим номиналом — аванс, полученный от Гильгамеша накануне. Бывает, спешишь, зная, что по неизъяснимому закону противодействия именно в этот раз все припоздают на собрание; специально берёшь с собой зонт, чтобы 'отпугнуть' предсказанный по прогнозу дождь — так и Энкиду, укладывая последние мелочи вроде шариковых ручек и карандашей, в глубине души надеялся, что через час он сюда вернётся и распакует сумку. Потому что всем было бы так лучше.