Абсолютистские государства финансировали создание государственных или смешанных (при участии частного капитала) централизованных мануфактур, шли на субсидирование отдельных предприятий, не принадлежавших казне, ограждали мануфактуры протекционистскими тарифами от иностранной конкуренции и т. д. Порой при этом абсолютистские правительства руководствовались не экономическими соображениями, а мотивами престижа, как это было при приобретении фарфоровой мануфактуры в Севре. Некоторые из этих мероприятий и в XVIII в. приводили к определенному успеху. Государственные субсудии способствовали распространению шерстяной промышленности в сельских районах Южной Франции, что компенсировало начавшийся упадок таких старых центров, как Реймс, Лилль, Амьен. Темпы роста шерстяной промышленности Лангедока составляли в 1715—1763 гг. 4,2 % в год. Вывоз шерстяных изделий из Южной Франции на протяжении первой половины XVIII в. увеличился в 5 раз. Французские ткани стали успешно конкурировать с английскими на рынках Северной Африки и Леванта. Общий подъем производства, особенно после 1720 г., благоприятно сказался и на положении некоторых районов шерстяной промышленности Северной Франции.
Во Франции, несмотря на цеховые стеснения, лишь отчасти ликвидированные после эдикта 1762 г. о свободе промысловой деятельности в деревнях (вместе с тем существовало немало отраслей в городах, свободных от цеховой регламентации), развитие мануфактуры шло весьма быстрыми темпами. Число лиц, занятых промышленным трудом, по некоторым, может быть преувеличенным, подсчетам достигло примерно 9 млн человек, т. е. примерно трети всего населения Франции. Крупными центрами мануфактурного производства стали Лион, Сент-Этьен, Руан, Седан, Каркассон. Мануфактура прочно утвердилась, помимо шерстяной промышленности, в льняной, хлопчатобумажной, кожевенной, железоделательной, свечной, фаянсовой и многих других отраслях производства. Мануфактурное производство достигло зрелости в национальном масштабе, развиваясь в рамках капиталистического уклада феодальной страны. Однако это был единственный пример достижения зрелости в феодальный стране, и оно не сопровождалось заметными попытками перехода к машинному производству, которое было несовместимо с сохранением старого режима.
Вместе с тем препятствия для совершенствования мануфактуры в Англии были сведены к минимуму, вполне совместимому с ее интенсивным развитием. Борьба городов, обладавших цеховым корпоративным строем, против учреждения мануфактур не могла воспрепятствовать образованию их в морских гаванях и внутри страны во всех новых пунктах, находившихся вне контроля старых городов. Правда, и эти пункты часто были во владениях крупных лендлордов, требовавших высокую ренту и вмешивавшихся во многие стороны жизни нарождавшихся промышленных центров. Все же подобные помехи были несравненно меньше, чем те рогатки, которые создавались сохранением феодально-абсолютистского порядка.
Преодоление таких преград происходило в немалой степени благодаря обратному влиянию самого развития мануфактурного производства. Особое в этом отношении положение раннебуржуазных стран было осознано современниками. Адам Смит отмечал, что после 1688 г. «в Великобритании промышленности совершенно нечего опасаться; если она и не пользуется полной свободой, то тем не менее так же или более свободна, чем в любой другой части Европы».
Однако и Англии потребовались десятилетия, чтобы создать социально-психологический климат, благоприятствовавший крупным вложениям в промышленность. Свободные капиталы имелись в наличии задолго до того, как их стали широко инвестировать в мануфактурное производство. В эпоху реставрации Стюартов за три дня удалось не только собрать по подписке, но и превысить намеченную сумму в 2 млн ф. ст. для основания Новой Ост-Индской компании. А 80 лет спустя успешно действовавшая фирма Болтона и Уайта, производившая паровые двигатели, едва не обанкротилась, так как не получила кредит всего в несколько тысяч фунтов стерлингов. На протяжении всего XVIII в. мануфактуристы не могли соперничать по размерам капитала с финансистами и купцами. Исключения — вроде семьи Кроули, которая владела железоделательными мануфактурами в Мидленде (средних графствах) и капитал которой в 1720-е годы достигал четверти миллиона фунтов стерлингов, — лишь подтверждают правила (часто условием успеха являлось то, что купец и мануфактурист были объединены в одном лице). Положение менялось постепенно. В середине XVIII в. известный литератор С. Джонсон писал: «Наше время помешалось на нововведениях». В 1754 г. в Англии было создано «Общество поощрения искусств, мануфактур и торговли». Постепенно вера в технический прогресс, столь характерная для общественной мысли эпохи Просвещения, стала немаловажным фактором, способствовавшим притоку капиталов в промышленность.
Большое значение имели и те изменения, которые претерпела банковско-кредитная система. В Англии в XVII в. функции банкиров выполняли ювелиры, золотых дел мастера. Даже в конце века преобладали ссуды земельным собственникам на непроизводительные цели. По свидетельству Д. Норта, автора «Трактата о торговле», опубликованного в 1691 г., только десятая часть денежных ссуд под проценты доставалась купцам и предпринимателям. Создание в 1694 г. Английского банка послужило толчком к изменениям в кредитной сфере. На протяжении XVIII в. происходило заметное удешевление кредита. В Голландии он временами — как это было, например, в 1737 г. — предоставлялся из 1—2,5 % годовых. В наиболее развитых странах к 70-м годам XVIII в., по свидетельству А. Смита, уровень процента, требовавшийся за ссужаемый капитал, снизился с 10 и более до 2—4 и во всяком случае не превышал 6 %. Вместе с тем даже в Англии в течение всего столетия золото в обращении — особенно в провинции — еще полностью преобладало над банкнотами. Лишь в 20-е годы XVIII в. в Англии финансистов наряду с их прежним названием «ювелиров» стали именовать «банкирами». В начале следующего столетия известный публицист У. Коббет писал, что некоторые люди еще помнят время, когда торговец или фермер никогда в жизни не видели ни одной банкноты. При этом дело шло о банкнотах Английского банка. Банкноты местных банков вообще не были известны.
Англия обгоняла по развитию своей банковской и кредитной системы, а также страховых компаний другие страны. Правда, и в них наблюдались определенные сдвиги. Успех Английского банка вызвал подражания. Правительства ряда европейских государств приняли меры к созданию в своих столицах центральных банков. В 1706 г. возник Венский городской банк, в 1736 г. — банк в Копенгагене, в 1765 г. — в Берлине. Амстердам сохранял роль крупнейшего инвеститора капитала за рубежом. По подсчетам современников, голландские капиталовложения в Англии в 1737 г. составили 11 млн, а в 1776 г. достигли 59 млн ф. ст. Во Франции медленные темпы развития кредитных учреждений несколько ускорились лишь в десятилетие, предшествовавшее 1789 г. Банкиры Женевы, Цюриха и Берна, связанные с испанскими портами, куда доставлялись благородные металлы из американских колоний, играли в силу этого особую роль в международных финансах.
* * *
XVIII столетие было веком торговли. Интенсивный рост внешней торговли, о котором пойдет речь ниже, не должен заслонять менее впечатляющее увеличение торговли внутренней, происходившее несмотря на множество стесняющих ее препятствий. Развитие внутренней торговли, как правило, не фиксировалось никакой статистикой, поэтому невозможно привести цифры, которые хотя бы приблизительно свидетельствовали об ее возрастании. Однако самые разнообразные источники говорят о повсеместном росте местных и областных рынков, что отражало крайне неравномерное в разное время и в разных районах Европы усиление позиций буржуазного уклада.
Первые две трети XVIII в. были временем более быстрого развития внешней торговли по сравнению с развитием мануфактуры, которая к тому же первоначально в Англии и во Франции (в отличие от Италии, Фландрии и в значительной мере Голландии) была в большой степени ориентирована на внутренний рынок. Это, однако, не означало, что спрос на мануфактурные изделия постоянно превышал предложение — в большинстве случаев дело обстояло как раз наоборот. Благодаря увеличению ввоза в страны-метрополии колониальных продуктов и их реэкспорта в другие государства внешняя торговля по темпам роста значительно опережала промышленность.
Концентрация капитала в торговле, как правило, по-прежнему обгоняла его концентрацию в промышленности. Капиталы верхушечных слоев буржуазии были заняты преимущественно вне промышленности — в торговле, судостроении, банковском деле, не говоря уже о таких непроизводительных сферах, как откуп налогов, государственные займы, покупка государственных должностей.
Торговля европейцев со странами Азии сводилась с пассивным балансом. Долгое время в ней преобладали восточные ремесленные изделия — индийские хлопчатобумажные ткани, китайский и японский фарфор, для подражания которому были созданы мануфактуры в Голландии, Германии и Англии и увеличившийся спрос на который был связан со все более широким потреблением чая и кофе, также ввозимых с Востока. Из Западного полушария доставлялся в растущих количествах табак, что послужило стимулом для попыток сеять его во многих, прежде отсталых, районах Европы. В торговле с Америкой часто главной статьей ввоза туда становились обращенные в рабство африканцы.
В XVIII в. экспорт в слабонаселенные французские колонии развивался значительно медленнее, чем вывоз оттуда колониальных изделий. Напротив, Англии удалось превратить свои владения в Америке в обширный, быстро расширявшийся рынок для своих мануфактурных товаров, прежде всего изделий из металла, а также шерстяных, полотняных и хлопчатобумажных тканей. Британские товары широко проникли на рынки Португалии и ее владений. Слабо развитая промышленность Португалии не могла удовлетворить растущий спрос, вызванный приливом золота, которое стали с 1693 г. доставлять из ее колонии Бразилии. Английская торговля с Португалией выросла за первую половину XVIII в. в 4 раза. Реэкспорт колониальных товаров наряду с вывозом мануфактурных изделий привел к заметному возрастанию балтийской торговли. Он увеличил заинтересованность дворянства и купечества стран Восточной Европы в вывозе продукции сельского хозяйства и добывающей промышленности, чтобы получить средства для приобретения колониальных товаров, не говоря уже о европейских промышленных изделиях.
Как уже отмечалось, рост мануфактуры в рамках всей Европы сопровождался значительно более интенсивным ее развитием в наиболее мощной раннебуржуазной стране — Англии. Это вело к ускорению концентрации мануфактурного производства, происходившему под прямым воздействием сосредоточения в руках английской буржуазии большей части европейской внешней торговли и, в свою очередь, усиливавшему британское коммерческое преобладание. Уже к началу XVIII в. заметно изменился характер английской торговли, причем в последующие десятилетия эти сдвиги стали еще более значительными. При общем росте экспорта вывоз сукна, ранее являвшийся почти единственной крупной статьей экспорта, теперь составлял только половину объема экспорта, тогда как другая часть включала полотняные материи (их вывоз вырос с 1,7 млн ярдов в 1710 г. до 11,2 млн в 1750 г.), хлопчатобумажные ткани, изделия из металла, а также реэкспортируемые колониальные товары. Резко увеличилось значение колониальных рынков. Если в 1700—1701 гг. на американский рынок шло 10 %, то. в 1772—1773 гг. — 37 % британского экспорта. Роль привилегированных торговых компаний заметно пошла на убыль, хотя они почти полностью сохраняли свои позиции в торговле с некоторыми странами Азии.
Главным европейским перевалочным пунктом в заморской торговле стал Лондон. Английская столица сменила в этой роли голландский порт Амстердам. К началу XVIII в. положение Голландии было в корне подорвано развитием английских мануфактур, далеко превзошедших голландские, и ростом британского торгового флота, который благодаря навигационным актам приобрел фактическую монополию на вывоз британских изделий. Английский торговый флот, насчитывавший в 1702 г. 3300 судов общим водоизмещением в 260 тыс. т, в 1764 г. включал уже 8100 судов водоизмещением в 590 тыс. т. Интересно отметить, что к 1775 г. примерно треть британского торгового флота была построена на верфях в ее колониальных владениях. В колониях других стран судостроение не получило развития.
Следует сказать, что Лондон, заняв ведущее место в заморской торговле, не приобрел монопольного положения, которое прежде принадлежало Амстердаму. С Лондоном делили роль центров заморской торговли сохранявший какую-то долю былого значения Амстердам, Бордо, Гамбург и даже Лиссабон.
Серединные десятилетия XVIII в. были переломными в том смысле, что торговое преобладание Англии на мировом рынке, способствуя созданию основ английской промышленной гегемонии и превратившись в мощный фактор перехода от мануфактурного к фабричному производству, в свою очередь, стало подкрепляться ее промышленным превосходством. В результате в Англии — и, видимо, только в ней — в самый канун промышленной революции мануфактура не могла уже удовлетворять растущий спрос. В других странах развитие мануфактуры тормозилось узостью как внутреннего, так и доступной части мирового рынка.
Как известно, в мануфактурный период торговая гегемония обеспечивала промышленное преобладание. Она достигалась во многом благодаря действию внеэкономических причин, но способствовала значительному мануфактурному развитию только там, где условия для этого создавались еще в средние века. Более быстрое развитие мануфактуры приводило к подрыву торговой монополии соперника.
Единственным серьезным торговым конкурентом Англии в XVIII в. оставалась Франция, в которой быстро развивался буржуазный уклад и которая по численности населения более чем вдвое превосходила свою соперницу. В первой половине века быстрыми темпами росла судостроительная промышленность Франции. Со времени окончания войны за испанское наследство и до 1789 г. вывоз французских сельскохозяйственных и промышленных товаров вырос в 2,5—3 раза, а колониальных продуктов — более чем в 10 раз. Наиболее прибыльные отрасли внешней торговли были прочно захвачены купцами и судовладельцами нескольких крупных портовых городов, особенно Бордо и Нанта. Французские купцы пытались не очень отставать от своих английских конкурентов в работорговле. К 1789 г. по крайней мере от трети до половины импортируемых в Нант колониальных товаров являлись платой за рабов, купленных у нантских купцов.
В канун 1789 г. торговля Бордо достигла 250 млн ливров, тогда как в 1717 г. — максимум 13 млн. Ежегодные темпы роста составляли 4,4 %. Для сравнения укажем темпы роста французской промышленности — 1,19—1,5 %.
В конечном счете борьба стран-конкурентов велась и решалась с помощью торговых войн. Войны не только велись во имя интересов торговли, но во многих случаях способствовали ее развитию и финансировались в немалой мере за счет доходов от торговли. «Что же позволило Англии, — писал еще в 1696 г. известный экономист Ч. Давенант, — нести расходы, связанные с дорогостоящей войной, как не великие богатства, которые тридцать лет притекали к нам в результате нашей внешней торговли»[106]. Эти слова в еще большей степени применимы к финансированию войн, происходивших в последующие десятилетия. Подчеркивая, что, по общему мнению, богатства Великобритании проистекают главным образом из торговли, английский министр Холдернес в 1757 г. добавлял: «Наша торговля зависит от соответствующего использования нашей морской мощи, и торговля и морская мощь зависят друг от друга»[107]. Благодаря превосходству своей промышленности и флота Англии к 60-м годам удалось добиться значительного перевеса в борьбе с Францией, но эта борьба была еще далеко не завершена и продолжалась в течение всей оставшейся части XVIII и начала XIX столетия.
