Забот у него был полон рот, как и полагается рачительному старшине, на которого свалилось несуразное подразделение и куча всякого добра. Еще ночью, сидя свое положенное время часовым, чуть совсем голову себе не сломал, думая над простой, в общем-то, вещью. Всего один человек может тащить на себе самое большее два пуда груза. Это — чтоб и пройти сколько-то прилично и не сдохнуть по дороге и бой принять если придется. А оба раненых весили самое малое пуда четыре каждый. Да оружие тянуло пуда на два. А в группе было всего — навсего четыре здоровых бойца, да командир, да раненый легко Середа. И получалось, что при полной нагрузке ничего толкового кроме раненых и оружия просто-напросто не утащищь. Даже жратву. А бросать все нажитое непосильным трудом страшно не хотелось, кушать-то хочется всегда, как говаривал сержант Драгунский. Это соображение мешало думать, не получалось так двигаться к своим. Только если перекатами — отнес раненых, вернулся за остальным. Но тогда очень медленно выйдет. И опять же будет перерасход жратвы, которой и так не возы в обозе. Прямо хоть снова на большую дорогу иди машину брать в трофей. Так обратно — грузовик уже нужен, в легковушку не влезть всем.
Лейтенантик сидел, дежурил, ухитряясь при этом чистить свой карабин и держа под рукой на всякий случай мосинку. Глянул на проснувшегося, кивнул, показав, что заметил шевеление. Остальные пока еще дрыхли, похрапывая и посапывая на разные лады.
— Доброе утро, тащ летенант — не вполне по уставу, но дружелюбно приветствовал начальство Семенов. Начальство в ответ кивнуло, не возразив против неуставного приветствия. То ли не поняло, что так боец показывает некую свою независимость, то ли решило не обострять ситуацию.
— Посчитали имущество? — тихо поинтересовался командир.
— Посчитал. Как ни считай — все-таки все не унести. Разве что туда-сюда сновать челноком — ответил красноармеец.
— Значит, будем выбирать что нести, а что бросить — пожал плечами лейтенант.
Ну да, хорошо ему так говорить, бросить. Бросить-то оно просто. А потом как раз брошенного и не хватает.
— Вы запишите основное — оружие, боеприпасы, амуницию, снаряжение, провиант — проще разобраться будет — посоветовал Берёзкин.
— Так у меня ни бумаги, ни карандаша — развел руками боец.
— Не вопрос, держите — вынув из своей кожаной командирской сумки тетрадку и карандашик 'Тактика' ответил лейтенант.
— Сейчас сделаю. Разрешите вопрос?
Лейтенант, увлеченно и сосредоточенно собиравший затвор карабина, кивнул.
— Как считаете, далеко нам до фронта идти?
— Километров 150 — 200. Возможно больше — хмуро отозвался спрашиваемый.
— Почему вы раненых с собой тащите?
— Одного раненого тащили, Усов недавно обезножел — лейтенант помолчал, детали тем временем под ловкими пальцами словно сами собой сложились в затвор с гнутой рукоятью, потом аккуратно, с тихим щелканьем затвор встал на свое место. Берёзкин загнал в магазин винтовки обойму, поставил на предохранитель, вытер тряпкой руки.
— Мы хотели Половченю пристроить местным. Село выбрали такое, богатое, черт его дери. Даже самого его убедили, хотя очень ему не хотелось к гражданским, из-за его раны... Ну отправил ребят на разведку. А они вернулись — молчат. И мрачные. Спрашиваю — что? А оказалось, что немцы за помощь красноармейцам гражданских просто вешают. Вот и в этом селе у фельдшерицы трое раненых бойцов и командиров Красной Армии было на лечении. Их пристрелили, а ее в назидание повесили. Прямо как была — в белом халате. В самом центре села. Я даже не поверил. Оказалось — правда. Но не полагается во время войны так поступать, это не по-военному! Медиков и раненых конвенции защищают! Не понимаю, что такое у немцев случилось — в Первую точно знаю, что не вешали они медсестер. А тут — не пойму, может самоуправство? — он вопросительно посмотрел на бойца.
— Не похоже — пожал плечами Семенов.
— Какие соображения?
— Не держат они нас за людей. (Тут Семенов вспомнил, что лейтенант — тоже явно горожанин, как и Лёха, добавил для понимания). И за скотину не держат. Под себя землю расчищают. И мы тут для них — лишние. Навроде лебеды-крапивы в огороде.
— Почему так решили? — внимательно глянул собеседник.
Тут Семенов вовремя прикусил язык, чуть не брякнув про приключения в плену, где на немецкое милосердие и соблюдение конквенкций этих непонятных нагляделся своими глазами. Вспомнил уговор с Середой, потому постарался вывернуться:
— Видели не раз, как немцы наших пленных гонят. И как кто устал или ранетый — так добивают. Колонна пройдет — на дороге и в канавах трупов полно — не стал распространяться красноармеец. Да и то, начнешь цветасто говорить — сразу ведь спросит собеседник, где и когда видал. Ну и получится, как с той голой Сусанной. Так-то вроде лейтенант — лопух лопухом, малец совсем, но ведь — командир. Значит не так прост, учили его всяким разным штукам. Да и котелок у него варит — вон немецкую винтовку собрал ловко. А вообще — надо бы время улучшить и поговорить всем четверым — что да как было, чтоб впросак не попасть.
— В общем, оставлять раненых можно только там, где народу шляется немного, да чтобы эти сраные немцы не болтались. И да, я прекрасно понимаю, что летчику тут делать нечего и его надо к нашим. Сам такое обеспечивал, было дело. Но своих бросать — никуда не годится и я своих бойцов не брошу. Поднимайте людей, нечего нам тут рассиживаться — подвел итог Берёзкин.
Поднялись быстро, то, что от места с битым автомобилем и парой трупов рядом с ним совсем близко — поторапливало. Середа раскочегарил примус, но завтраком заниматься лейтенант посадил бурята, а сам вместе с артиллеристом внимательно рассматривали доставшуюся карту, приглушенно споря. Семенов новообретенным карандашом писал список имеющегося, старательно выводя круглые неустойчивые буквы.
— Давайте излагайте свои соображение и видение ситуации — сказал прихлебывая заваренный трофейный чай лейтенант. И посмотрел на бурята.
— К своим нада. Фронт догонять нада.
— Понятно. Что вы скажете, товарищ старшина? — тут поднял глаза Семенов, но увидел, что вопрос задан не ему, а Лёхе.
— Сказали уже. Берем раненых и пошли — кивнул на бурята потомок.
— Вы что думаете? — взгляд на Середу.
— Что тут думать, трясти надо. В смысле вариантов всего-ничего. Либо тянем раненых, а все добро кидаем, либо тащим все — то тогда ползем как сопля из носа. Вариант бросить раненых, понятно, не рассчитываю — расставил все по полкам артиллерист.
— Вы, ефрейтор?
Человек с невыговариваемой фамилией брезгливо понюхал непривычный ему чай и заметил:
— Раненых долго таскать плохо. Даже на телеге. Им от этого хреново делается. Кровотечения возобновляются, боль выматывает, забыться не дает. Покой здорово помогает выкарабкаться без лечения. Даже серьезные раны, бывает, сами как-то вылечиваются. Кризис пережил — на поправку пошел. Только не мешать. И с Усовым та же песня. Ему бы на печке в затишке отлежаться.
— Вешают за это немцы — напомнил ему лейтенант.
— И милиционистов они уже вооружают из местной сволочи — напомнил Семенов.
— Значит надо искать, где немцы не бывают. Нужно отыскать поблизости село или хутор с нормальными людьми,которым можно доверить раненого и больного. Не везде немцы.
— Если не гнаться за темпом, и делать переходы по 10-15 км в сутки — можно тащить все. Что-то по очереди, захватками челноком и так далее — задумчиво заметил Семенов. Видно было, что он не слишком доверяет местному населению. Немцы за донос наверное какие — то деньги дают, найдутся желающие подзаработать.
— Нет, вшестером тащить двух носилочных — это ужасть. Хоть бы уже второй кое-как ковылял сам, тогда можно раненого сменяясь, волочь. А с учетом возможности нарваться не только на немцев, но и гогуноподобное население... — проворчал Середа.
— Дневной переход по 10 км с переноской сначала груза частью — один остается, а то и все прут обратно. Те кто с раненными сидел — одного берут и несут, до места куда барахло доперли. Те что первые, отдыхают, потом добирают остатки и туда же, если надо потом еще ходка. Плечо от 0,5 до 1,5 км — задумчиво стал прикидывать Берёзкин.
— Вопрос в том что жранья на такой марш не хватит — заметил Бендеберя.
— Значит придется раз в несколько дней ставать лагерем у вкусного места и несколько дней добивать пропитание — поморщился Семенов.
— Но — так до холодов никуда не выйдем — напомнил Середа.
— Относительно таскания раненого. Уж не знаю, как кого учили — мы делали просто: из сваленных стволиков с помощью ремней от галифе вывязываются носилки (в рост раненого, плюс три поперечины внутри прямоугольника), переносят шесть человек. Смена — через сорок пять минут. Раненый обязательно привязывается к носилкам не менее чем тремя ремнями. Таким порядком человека можно тащить по тридцать км в день по частолесью, чащобам и даже в буреломах — сказал ефрейтор.
— Нас всего шестеро. А раненых — двое. И из добра — не вижу, что выкинуть можно. Разве что тулуп и пару противогазных бачков.А также окровавленное обмундирование заметил с ехидной ухмылкой артиллерист.
— Тулуп только цыган сбагривает. И только весной — усмехнулся ответно ефрейтор.
— Обмундирование и постирать не сложно. А тулуп ни в коем случае не выбрасывать. Бо штука дельная — заметил Семенов.
— Можно лямки санитарские для носилок сделать. Чтобы вес не на руки,а на плечи шел — предложил Середа.
— Можно, но не имеет смысла. Сначала вроде легче, но потом звиздец, факт. Лучше уж на руках тащить. С каждого конца по гаврику, один в середине несет, с другой строны тоже трое. На человека приходится кило по пятнадцать максимум. Но четверо на носилки надо — покачал головой ефрейтор.
— Ясно. Резюмирую: сейчас собираемся и выступаем, совершая марш в 9,6 километра — вот сюда — и лейтенант показал Середе ногтем место на карте. Тот согласно кивнул. Берёзкин продолжил:
— Относим туда Усова и часть имущества. Возвращаемся налегке и транспортируем Половченю и оставшийся груз. После чего там разбиваем лагерь и производим поиск в сторону дома лесника — вот тут (ткнул пальцем в карту) и этого, назову его хутором, строения. Товарищ Жанаев и вы, ефрейтор, делаете нормальные носилки, благо мы теперь брезентом разжились, вы, товарищ Семенов со своими товарищами — готовите вещи к транспортировке. Выходим через час. Вопросы есть?
— Вопросов нет — отозвались товарищи.
— Выполняйте.
Поминая старшину роты Карнача и всю кротость его, Семенов старательно составил список. Получилось даже где-то и красиво и боец полюбовался своим творением. После того, как он научился писать этот акт сложения букв в слова всегда вызывал у него тихую радость пополам с гордостью. На тетрадном листе, словно рота на торжественном построении выстроилось осмысленное и выстраданное:
Оружие группы:
1. пулемет ручной 'хателлероулт' 33 патрона
2. винтовка немецкая 51 патрон
3. Винт. Мосинки — 3 шт. 110 патронов
4. Автомат л-та Березкина ППД — 0 патронов
5. СВТ 40 патронов
6. ТТ л-та Березкина — 8 патронов
7. Кинжалов — 3 штуки
8. Парабелум Середы — 4 патрона
9. Парабелум маленький — 3 патрона
10. Карабин в чехле — 36 патронов.
Одежда
1. Тулуп
2. Кумплект немецкой формы полный — 1 шт
3. Кумплект труд офицерский 1 шт.
4. Кумплект труд солдатский в крови 1 шт
5. Кумплект зеленый в крови. 2 шт.
6. Одежда Стецько (китель польский) 1 шт
Амуниция
1. Плащ-палатки немецкие — 3 шт.
2. Каски нем. 3 шт.
3. Бачки противогазные 3 шт.
4. Фляги 6 шт.
5. Котелки 7 шт.
6. Примус бензиновый 1 шт.
7. Печка с сухим спиртом 'Эксбит' 1 шт.
Тут заметил, что не записал сапоги, что были в избытке, всякий брезент, одеяла и прочие вещи, например термоса. С термосами была дополнительная сложность — боец не знал, как правильно их записать и опасался обмишуриться. Совсем сложно было с харчами, потому как там Середа откопал и напереводил всякого разного, начиная с пакетиков, содержащих сухой пахучий порошок, но надпись, в чем артиллерист готов был побожиться — гласила, что это 'Маршевый напиток' и кончая упаковками с сухим спиртом, что тоже вызвало непонимание у Семенова. Спирт — сухой?? Особенно удивился, когда Середа походя объяснил, что эти маленькие брусочки словно спрессованного сахара на самом деле — для разогревания пищи и для разжига примуса. Совсем запутал. Не меньше вопросов вызывали и консервные банки без этикеток, а их запасливый немец припас с десяток. Вот одну вчера открыли на ужин — оказались мозги. Что в других — никто сказать не мог. Единственно, что было ясно, что в своем мешке — три шмата сала, да лук-чеснок, а в немецком рюкзаке — свежий хлеб и два круга колбасы. Потом новоиспеченный старшина запнулся о чемодан и вспомнил, что еще и белье надо бы на учет взять, просто голова кругом шла, а времени — то и не было. Окончательно огорчило то, что совсем про аптечку забыл, все пилюли и баночки Середа сложил в жестяную коробку, взятую с брошенного перемотоцикла и теперь по уму надо было б разобраться, но этим заниматься Семенов откровенно побоялся. И категорически не хотелось выбрасывать хоть что. Просто сердце кровью обливалось, потому как за что ни схватись — ну все нужное, если и не сей момент, так завтра понадобится. Только, можно сказать, разбогатели — и на тебе. Так еще и самим себя раскулачивать. Что совсем горько.
Лейтенант возился с ранеными своими, вроде поил — кормил и говорил о чем-то. Семенов подошел поближе, присмотрелся. Оба бойца были какие-то маленькие, щуплые и это было хорошо, окажись тут здоровяки, тащить было б тяжелее. Один лежал совершенно безучастно и его лицо, восковое, с полупрозрачной какой-то кожей, неживое уже, только глаза двигались, Семенову не понравилось, словно со старой иконы лик, не здешний уже, не земной, а потусторонний. Плохо бойцу, отходит уже, пожалуй. Второй, лежавший на животе, отчего ему было трудно пить из фляги, наоборот был живехонький, злой и ругался как заведенный. Как пулемет частил. Ранение у бойца явно было стыдное, в задницу, но тут насмехаться б над ним Семенов не стал, как — никак серьезный семейный человек, не малец несмышленый и уже понимал, что на войне смерть с любой стороны подлететь может. Так бы попало в руку — и был бы как огурец, вот к примеру как бравый Середа, а так — лежи пластом и ни идти, ни ползти. Даже во сне не поворочаться себе в удовольствие. Раненый злобно посмотрел на незнакомого бойца, заранее ощетинился и приготовился ругаться, но морда у Семенова была постная, выражения имела не больше, чем свежеструганная доска и никакого ехидства в свой адрес измученный паскудной раной человек не обнаружил, потому и смолчал настороженно.
— Вот, тащ летнант, написал коротенько — протянул выстраданный литературный труд начинающий писатель Семенов.
Берёзкин невозмутимо листок взял, поставил точки над Ё в своей фамилии, исправил заковыристые слова 'парабеллум' и 'комплект' и спросил:
