— Нет, у нас иное немного. Но мне бесполезно пятки жарить и ногти выдирать — я в этом не разбираюсь — поспешил погасить вспыхнувшие в глазах собеседников волчьи желтые огоньки Паштет.

— Ты через край хватил — никто своему камараду не будет такое устраивать — быстро сказал Хассе. На вкус Паши прозвучало не слишком убедительно. И потому попаданец поторопился объяснить:

— У нас те, кто умеет воевать, не знает ничего из того, как делается оружие, боеприпасы и так далее. Разные это работы. И свои тайны огневики не раскрывают. И не воюют — чтобы в плен не попали со всеми своими секретами. А бойцов вроде меня хоть потроши — не зная — не расскажешь, разве что наврать сможешь несуразное. Так с этого толку никакого, с вранья заполошного, вымученного.

— Разные гильдии — понимающе кивнул головой 'Два слова'

— Точно так. И самое главное не в свинце или порохе, там есть секретные пистоны, вот в них вся тайна. Хотя я сам не знаю, как они делают порох или гильзы.

— Как делают порох — мы знаем. Нужны мельницы, сера, уголь и селитра — не без гордыни в голосе заявил Хассе.

— Мельницы-то зачем? — искренне удивился Паштет.

— Перемолоть жерновами мелко-мелко, в пороховую мякоть все составные части. Чтобы очень хорошо перемешалось, равномерно. Потом это мочат вроде, сушат и опять дробят. Чем крупнее зернь — тем дольше горит. Для больших пушек с ноготь зерна, для мушкета — как просяные зерна, а для запалов — мякоть. Это — не тайна. Даже московиты это знают, у них по велению их цезаря Йохана в каждом городе порох теперь мелют. А покажешь свое оружие? — с совершенно мальчишеским видом спросил Хассе. Ну, совершенно 'дядя, дай потрогать пистолет!'

Паша, которому тоже спирт торкнул в голову, был не прочь похвастаться, поломавшись самую малость, достал и показал и двустволку и патроны. Искупался в лучах славы, оружие поразило обоих канониров качеством стали и непонятным блестящим и очень прочным покрытием приклада и ложа, которое оба наемника безуспешно пытались колупать своими ногтями. Патроны — тоже получили свои похвалы, тем более, что Хассе мигом сообразил, в чем принцип — каждый патрон — как маленькая пушечка, вся заковыка в этом самом пистоне. Что характерно — Паша точно не знал, как тянуть латунь и как делать гремучую ртуть капсулей, так что не соврал ни капли своим камарадам.

— Другое время пришло. Сила. Самая могучая сила, что подчиняется человеку! Мощь, власть, победа — вот что такое его величество порох! Только чванливые дураки не видят простого — 'черное оружие' уже победило 'белое оружие'! У кого порох — тот на вершине! А если еще сделать перезаряжание быстрее, так ведь войны станут невозможны! — торжественно и пафосно высказался Хассе. И уже не так величаво, а деловито осведомился:

— Дружище Пауль, ты понимаешь, что ты сидишь на золоте? Если проложить торговый путь к вам на Шпицберген — ты станешь богатым! Кстати — там есть меха?

— Зачем тебе, канониру, меха?

— Не век же мне быть канониром! Я думаю заняться тут мехами, у московитов есть много мехов и тут даже простолюдины носят такие меха, которые у нас не каждый герцог себе сможет позволить! Мех — не хуже золота! — уверенно ответил Хассе.

— Это так — подтвердил, кивая головой, Шелленберг.

— Слушай, Пауль, расскажи о своей стране! — попросил Хассе.

Паштет вздохнул и постарался выдать правдоподобное попурри из российских реалий, старой книги про теплую землю Санникова посреди льдов и как можно больше адаптировал все под реалии нынешнего времени, насколько он их поминал. Получилась феерия почище собакоголовых людей, живущих среди бананов и слоновой кости.

— Словно Швейцария — подозрительно заметил 'Два слова'.

— Там нет вулканов. Хотя в Италии есть, а там — через горы близко — задумался канонир. И этого — перезидента у швейцаров нет. И опять же они хамливые псы, а Пауль — воспитание имеет изрядное. Нет, никак не похоже.

— Ну, здесь все как у нас, только дождей больше — заметил осторожно Павел.

Тут приплелся Нежило.

— Давай, горе луковое — чисти и плачь. Канонир будет показывать как мясо готовить — сказал ему Паша, довольный тем, что может немножко отступить от скользкой темы сказочного Шпицбергена.

Готовка оказалась весьма простой — нарезанный лук был свирепо мят могучими лапищами немца, так что дал сок. К тому моменту, когда придирчивый повар решил, что лук подготовлен, плакали уже все, сидевшие у костерка. Проходивший мимо слуга одного из кнехтов удивленно вылупился на рыдающую компанию, сунулся поближе и сам разрыдался, после чего удрал прочь. А дальше оказалось все просто — ломти мяса, нарезанные такими кусками, чтоб поместились на вертел, просто были положены в лук, в тот самый луковый сок.

Все опять же напустились с вопросами на Пашу и тот напридумывал столько, что куда там Шарлю Перро вместе с братьями Гримм и Гансом Христианом Андерсоном впридачу. Самому Паштету захотелось даже в эту самую Швармбранию, то есть Шпицберген, разумеется. Как-то так получилось, что покинутая им страна со стороны очень уж привлекательной получилась. И это он еще не рассказал про теплые ватерклозеты, универсамы и перевозки самолетами — все же фильтровал свои россказни.

— Это — Шлараффия — твердо сказал 'Два слова'

— Даже и получше. Слушай, Пауль, а можно туда попасть людям со стороны? — деловито осведомился Хассе.

— Не раньше, чем через год. Сейчас там все опять покрыто льдом и торосами. Время, когда туда можно доехать — очень небольшое. Ну, тут у меня еще есть дела, закончу — можно будет и домой собраться. А в компании — веселее.

— Рот на замке! — приложил руку к сердцу Хассе.

— Немая рыба — кивнул головой и Шелленберг.

Оказалось, что потраченного на песнь о Шпицбергене времени хватило. Дальше мясо было бестрепетно нанизано на вертел и стало жариться на углях, которые опять же получились за время трепотни из целой вязанки дров. Вроде бы все уже и нажрались, но от свежезапеченного было трудно отказаться. Паша — кутить, так кутить — развел еще спирту — и под действительно оказавшееся мягчайшим мясо, выпивку уговорили. Разошлись поздно, когда уже стемнело и определенно — с хорошим настроением.

Глава восемнадцатая. Болтовня в конном строю.

Утро было суетливым, лагерь снимался с места. Как ни странно похмелья не было, так, голова тяжеловата. Нежило носился как пятеро старательных слуг, успевая везде — как понял Паша — выслуживается малец, понял что-то из вчерашних сказок и очень хочет поменять местожительства на благословенную страну, где все такие— как его хозяин. Но уже когда сидел на коне и попил водички — сушняк все же мучил, то внезапно понял, что опъянел снова. Никогда раньше не пил спирт — и вот тебе особенности напитка. Впрочем, свалиться с широченной спинищи этой бочки на ножках было трудно. Войсковая колонна растянулась длиннющей змеей, пестрой и разношерстной, но никак не похожей на войско — нигде не сверкала сталь, все оружие и латы были сложены в телеги, ехали налегке.

И что очень изумило Паштета — и конница и пехота шли с одной скоростью, да впридачу пехоты оказалось совсем мало — те же стрельцы все были с верховыми конями.

— Странно,я думал конница уйдет вперед — сказал он Хассе, ехавшему рядом.

— Десять лье в день — самое большее. И для пехоты и для конницы.

— А татары?

— Ровно так же. Если их лошадки пройдут в день пятнадцать лье — то потом два дня отдыхать будут, а то сдохнут иначе.

— Надо же. Я был уверен, что кавалерия куда дальше ускачет. Что она — туда — сюда. А ты меня удивляешь. То татары с обозом и телегами, то конница как пехота...

— С пару лье конник может проскакать. Только конь потом сдохнет. Это у всех так, можешь мне поверить.

— Тогда чем конница от пехоты отличается?

— Странный вопрос. Так конь тащит все твои пожитки, а иначе ты попрешь все на себе, как осел. Можешь мне поверить, Пауль, тащить все на себе — тяжело.

— А сколько это — лье? Тут вроде мили? — осторожно уточнил Паштет, понимая, что сейчас вполне может оказаться в луже. И не ошибся, потому что Хассе, как и положено авантюристу — купцу, занимавщемуся рискованной торговлей на границе Ливонии, Польши и Руси, тут же принялся объяснять разницу в этих мерах длины по местностям, отчего у Паши забренчало в голове от тысяч шагов, разных миль и поприщ. Одно он понял твердо, что в каждой местности считали расстояние по-своему и те же двенадцать польских верст — это шесть литовских или пять московских, а новгородских будет семь.

— Это совсем просто — усмехался Хассе, продолжая: 'Четыре поприща — это половина большой мили. Или четыре тысячи шагов. А если пересчитать на размер английской мили — тысяча пар шагов быстро идущего или медленно бегущего человека. Все просто!'

— Черта лысого! — не согласился подъехавший слева Шелленберг. Ясно было видно, что молчаливый наемник сам не вполне разбирается в милях и верстах. Потому сейчас он просто слушал, отмахиваясь веточкой от настырных оводов. Колонна втянулась в лес, отчего пришлось ужиматься по ширине дороги.

— Не очень я понял, у кого сколько. Понял только, что у всех мера разная — признался печально Павел, вытирая потный лоб платком. Хотя в лесу было попрохладнее и местами даже тень прикрывала, однако жарища была несусветная.

Канонир весело рассмеялся.

— Это точно. В Ревеле пуд вдвое тяжелей, чем в Новгороде. А кидь, наоборот, в Москве в полтора раза дальше, чем в Риге. Это если считать в пиках или пье. Хотя, наверное камни разные.

— Знаешь ли, ты с тем же успехом мог сказать то же (тут Паша на минутку запнулся, подбирая самый неудобь понятный язык) — по-венгерски. Было бы так же непонятно — нахмурился окончательно потерявший нить разговора Паштет.

— Ничего подобного! На мадьярском когда говорят — так сами мадьяры не понимают, а я говорю на хорошем немецком правильного гамбургского наречия. Чего непонятного? Святая папская церковь запрещает христианам ростовщичествовать и драть цены втридорога при торговле с христианами, это только иудеям можно. Московиты и новгородцы хоть и не совсем правильные христиане, но и не еретики, потому цену за товар можно набавить только на одну пятидесятую часть. Грешить зря и купцам неохота...

— Купи индульгенцию — буркнул 'Два слова'.

— То на то и выйдет по монетам. Потому когда отгружают товар в пудах в Ревеле или еще где в Московию, то это одно количество пудов. А когда продают в Новгороде или Москве — так оказывается, что пудов за время пути стало ровно вдвое больше. И продают не по пуду, а все сразу — вот и прибыль. И церковные указания не нарушены. Пуд — то в цене прежней остался. Русские пищат,а поделать ничего не могут.

— Так это значит, что не пуды разные, просто обманывают московитов? Говорят, что пуд, а там — половинка? — сообразил Паша.

— Ну да, все просто, как видишь, но все сделано по правилам и закону. И с кидью тоже просто — это расстояние на которое камень кинуть можно. Вот такой примерно — и Хассе показал хлыстиком на камешки у обочины. Странно, что у вас на Шпицбергене таких мер не знают.

— Негде гулять — хмыкнул Шелленберг. Видно было, что ему интересен разговор и хотя тут говорили не о самых двух мужских темах — бабах и начальстве, но ведь и политика — тоже занятие достойное и любопытное.

— А да, остров же, не побегаешь. Но все равно — как — то же меряете?

— В километрах. Это тысяча метров. А метр — на ваши меры — чуть больше, чем три ноги. В смысле — пье — ловко отбрехался парень со Шпицбергена.

— Толково — совсем лаконично признал 'Два слова'

Канонир тоже кивнул. Смотрел на Пауля внимательно, тот даже в седле заерзал.

Попаданцу не понравился такой взгляд, мужик немец толковый еще начнет сопоставлять одно с другим. Лучше пусть сам что рассказывает — и толку больше и польза прямая и думать не сможет. Потому тут же сформировал вполне серьезный вопрос:

— Ты вчера говорил, что татары бывало от голода дохли прямо в набеге. И что татарская конница обьедала крыши ограбляемых ею деревень. Мне как-то не верится, тут слыхал, что татары — как лава от вулкана, как саранча, как кара господня, как казнь египетская — неостановимы и ничерта с ними не делается. Твои слова меня сильно удивили.

— Эхехех — помотал досадливо головой канонир: 'Событие это вполне обычное. Но почему-то мало кто верит, если сам не видел. Если уж точно сказать — справедливо отчасти, так как дохли не только от голода, а по всем причинам. Вот в приграничном сражении орда смяла заслоны и проникла в Московию... Как думаешь — тартаровы все одинаковы, или тоже люди?'

Вопрос застал Паштета чуточку врасплох. Вот так — сразу говоря — да, казались ему татары абсолютно одинаковыми юнитами — два коня, лук, стрелы, лысая бритая башка, косые глаза и усишки веревочками. И еще сабля. И гиканье. И набегают кучами. А потом на полном галопе ордой — домой с набитыми мешками и вереницей печальных рабов. Потому он осторожно кивнул головой, хотя сейчас-то почуял какую — то засаду в том, что татары — тоже люди. Люди ведь, бессорно. И что это значит?

— Так раз тоже люди — значит там есть бедные и богатые, родовитые и незнатные. И самые богатые рода берут дорогу на самую богатую местность. Ехать меньше — грабить больше. Голытьба ж нищая вынуждена растекаться туда, куда богатые не пойдут. То есть максимально далеко. И действовать в обстановке неизвестности, причём они и так не жировали. Собирались в поход в долг. Кормились в походе в долг. Под залог и с жирным возвратом долга — сверху трети, а то и половины. Могло так быть, что вернулся с похода и ещё больше должником стал... вот и бежали они, бежали... А силёнок — то маловато. Сами тощие, лошадки некормленые. А расстояния тут у московитов большие. Чаще всего такие находники и гибли зимой. Причём явление достаточно частое. Смерть от недоедания и больших нагрузок от жадности. Силенок у тощих и так мало.

— Как сказать! — несогласно пожал плечами внимательно все слушавший жилистый Шелленберг. Хассе хмыкнул, продолжил речь не обращая внимания на возражение:

— Чаще сначала падали лошади. А добро бросать нельзя — за долги детей продавать придется, а то и последние штаны. Тащили добычу изо всех сил. Сил тех — мало. И все, мордой в снег, откинул ноги. Слыхал от московитов, с кем торговал — лет тридцать тому назад так сдохла на обратном пути треть тартаровского войска.

— Зимой зачем? — влез 'Два слова'

— Реки и болота замерзают, дорога во все стороны — свысока ответил Хассе.