— И мы с Королевым тоже, выбираясь со своего борта и вытирая руки ветошью, — поддерживает Олега Саня Порубов.
— И не мудрено, — забросив ногу на ногу, многозначительно вещает Сергей Ильич.
— Сие можно сказать, тайна за семью печатями, и о ней мало кто знает. Мы, кстати, после выхода тоже должны забыть, о том, что имели к этому хоть какое отношение.
— Само собой, — пожимает широченными плечами Олег, а мы с Саней делаем решительные лица.
К режиму секретности мы приучены давно.
Секретными были спецдисциплины в учебных отрядах и атомном центре, где мы изучали новую технику, засекречен тот корабль который мы сейчас испытываем, жесткий режим секретности на заводе, откуда он выходит в море. К этому мы привыкли и воспринимаем все как должное.
— Итак, небольшой ракурс в историю, — поудобнее устроившись в кресле, солидно изрекает "бычок".
-Что такое связь, вам объяснять не надо.
Все предшествующие войны и особенно на море, с очевидностью показали, что надежная и бесперебойная связь, залог успеха в любом сражении. Особенно это характерно для подводного флота, на котором мы имеем честь служить.
В начале Второй мировой войны, благодаря более совершенным средствам связи, немецкие кригсмарине успешно оперировали практически на всех стратегически важных морских коммуникациях, и фактически блокировали деятельность американцев и англичан в Атлантике.
Тактика известных вам "волчьих стай", стала возможной в результате блестяще отлаженной и зашифрованной связи немецких субмарин между собой и с берегом.
Однако в мае 1941 года, англичанам удалось захватить германскую подлодку U— 110, а также имевшийся на ней шифратор "Эмигма", использовавшийся при сеансах связи.
Причем все это осталось втайне, немцы считали что лодка погибла.
В итоге, заполучив секретные коды и шифры, союзники получили возможность дешифровки переговоров немецких субмарин на боевых позициях и с этого момента кригсмарине стали нести значительные потери, что в конечном итоге привело к их поражению в подводной войне в Атлантике.
— А жаль, — хмуро басит внимательно слушающий Олег. — Не люблю англичан и америкосов.
— И я тоже, — с хрустом разгрызает извлеченную из кармана сушку Саня. — На атомных лодках у них по три экипажа, получают курвы раз в десять больше нас и в море ведут себя по хамски.
— Совершенно центрально, — качает лобастой головой Сергей Ильич и продолжает дальше.
— После окончания Второй мировой войны и бурного развития атомного подводного флота, лучшие технические умы морских держав стали работать над вопросом разработки новых средств связи. И это понятно, поскольку и сейчас связь является наиболее уязвимым местом в боевой деятельности любой атомной субмарины.
— Это точно, — замечает со своего места Ксенженко. — Когда я служил на торпедной лодке в Западной Лице, на последней боевой службе, в Северной Атлантике, при всплытии на сеансы связи, нас дважды засекали НАТОвские "Орионы".
— Вот-вот, — многозначительно поднимает вверх палец капитан-лейтенант. — И это обычное дело. А что такое обнаружение вражеской подводной лодки на боевой позиции в военное время?
— Немедленное ее уничтожение силами ПЛО* — дружно отвечаем мы с Порубовым.
— Правильно мыслите, — соглашается "бычок". — И что из этого следует?
— Нужен предельно скрытый канал связи, — констатирует Олег.
— Именно! — подпрыгивает в кресле Сергей Ильич. — И таковой имеется, называется каналом "звукового скачка".
Впервые я услышал о нем в бытность курсантом "ленкома"*, на одной из лекций, что читал нам по основам гидроакустики маститый профессор из одного закрытого НИИ. Оказывается в Мировом океане, на различных глубинах существует что-то вроде подводного течения, опоясывающего весь Земной шар, в котором звук распространяется в десятки раз быстрее чем в воздухе.
— Это ж надо? — с интересом пучим мы глаза. Фантастика!
— Отнюдь, — невозмутимо отвечает "бычок". — Научно установленный и технически доказанный факт.
— И как же это установили? — вякает со своего борта Саня.
— Достаточно просто. В одной из обнаруженных точек или как говорят в научном мире "слое звукового скачка" взорвали контрольный заряд. И спустя считанные секунды, обогнув весь Земной шар, звук был зафиксирован специальной аппаратурой в этом же самом месте.
— Здорово, — ошарашенно бормочем мы.— Чего только нету в Океане.
— Ну да, — значительно говорит Сергей Ильич. — На сегодня, к сожалению, он изучен меньше Космоса.
— Так что же это получается? — морщит лоб Олег. — Выходит что подлодка, коммутируясь в этот самый звукопроводный слой и, находясь в любой точке, может безопасно выходить на связь?
— Ну-да кивает Сергей Ильич.— Дело, как говорят, за малым. Глубины залегания этого слоя везде разные и сначала их нужно вычислить. И над этим активно работают закрытые НИИ у нас и на Западе.
Далее в отсеке наступает тишина, мы перевариваем полученную информацию и проникаемся важностью предстоящего выхода в море.
Еще бы, на нашем подводном крейсере, возможно впервые в мире, будет испытана звукоподводная связь.
Этому, кстати, и был посвящен состоявшийся час назад в отсеке инструктаж.
Исходя из него, ночью на лодку должны прибыть специалисты из Ленинграда с секретной аппаратурой, которая будет размещена рядом с гидроакустической станцией на средней палубе первого отсека.
С момента принятия их на борт, допуску в отсек подлежит строго определенный круг лиц, в числе которых представители штаба соединения, командир, старпом и офицер особого отдела.
Затем планируется выход корабля в один из полигонов Белого моря, из глубин которого он будет выходить на связь с находящимися в другом районе дизельной подводной лодкой, эскадренным миноносцем и самолетом.
Примерно в 23 часа на корабле играется тревога, вслед за которой следует команда "швартовным командам подняться наверх".
Там, на ярко освещенном пирсе, уже стоит военный "УАЗ" с тентом, у которого о чем-то беседуют наш командир и двое мужчин в синих комбинезонах.
— Сергей Ильич! — слышится глуховатый басок. — Прикажи погрузить аппаратуру через люк первого!
— Есть! — бросает руку к пилотке "бычок" и делает нам знак, — вперед!
Носовая швартовная в полном составе гремит сапогами по трапу и шустро рысит к машине.
— Только поосторожнее ребята, — просит старший из мужчин, когда мы открываем задний борт и извлекаем из кузова несколько металлических блоков в чехлах и еще какие-то ящики и шкатулки.
— Ксенженко, и что б никаких лишних в отсеке, гнать всех в шею, — попыхивает сигаретой командир, и Олег молча кивает.
Спустя десять минут груз покоится на средней палубе первого отсека, куда сопя, спускаются и спецы, а мы снова выскакиваем наружу, и Олег задраивает тяжелый люк.
— Отдать носовой! — металлически лает с рубки мегафон и мы сбрасываем с лодочных кнехтов упругие стальные петли, затем то же происходит в корме, и, взметая по бортам высокие гейзеры воды, плавно отходит от пирса.
По борту проплывают заводские элленги и цеха, с синими вспышками сварки (на заводе работают и ночью), химеры портальных кранов и черные корпуса стоящих в ремонте лодок с включенными стояночными огнями.
Потом справа открывается полуостров Ягры, с мерцающими на фарватере створными огнями и наш "Буки" выходит из залива в открытое море.
— Турбины средний ход! — слышится с мостика команда. — Приготовить надстройку к погружению! — и мы разбегаемся по палубе...
— Глубина 200 метров, осмотреться в отсеках! — загорается на пульте рубиновый огонек, и Олег, читавший какой-то формуляр, встает из кресла и начинает проверку запорной арматуры*.
Первый час ночи, я сдал ему вахту, но спать не хочется. Так часто бывает в первые сутки выхода в море, а потом все становится на свои места.
Кстати, за всю, достаточно насыщенную приключениями жизнь, мне приходилось спать в самых экзотических местах, включая монгольскую степь, сибирскую тайгу и глубокие донецкие шахты. И нигде сон не был столь глубок и сладостен, как в морских глубинах. Правда, он часто прерывался ревуном боевой тревоги, но тем не менее.
Может быть это от того, что от вечности тебя отделяют несколько сантиметров стального корпуса? Или что другое? Я не знаю.
Между тем, со средней палубы доносятся тихие голоса и звяк металла. Там, принятые на борт специалисты, устроившись на разножках, монтируют свою аппаратуру.
— Ну, чего они там? — интересуюсь я у старшины команды, когда после осмотра нижних помещений его голова появляется в люке.
— Да химичат что — то, — бормочет он и, выбравшись на палубу, неспешно направляется к "каштану".
— Первый осмотрен, замечаний нет, глубина 200 метров! — нажимает на пульте тумблер.
— Есть первый! — весело мигает рубиновая лампочка, и мичман снова усаживается в кресло.
— Сходить посмотреть, что ли? — киваю я на люк, и он благодушно кивает головой — сходи.
Поддернув штаны, вразвалку направляюсь к кормовой переборке, под ногами звякает вертикальный трап, и я спускаюсь на среднюю палубу.
Как и торпедная, она до предела напичкана различными приборами, станциями, устройствами и механизмами.
Здесь и станция воздуха высокого давления, и мощный, упрятанный в выгородку компрессор, две, разные по принципу действия, станции пожаротушения, электроприводы шпиля и якоря, отсечные помпы и командирский гальюн, выгородка штурманского лага, и все это в хитросплетении кабелей и трубопроводов.
В носовой части, над гидроакустической ямой, с раскрепленными в ней спасательными плотами, на переборке уже висят два серебристых блока, и специалисты колдуют над третьим, стоящим между ними.
— Что, не спится? — на секунду отвлекается один, здоровенный дядя с блестящей лысиной, когда я подхожу ближе.
— Вроде того, можно немного посмотреть?
— Валяй, за смотрины денег не берем, — весело откликается второй, худощавый и с седой бородкой.
— Так значит интересуешься? — говорит через некоторое время здоровяк, ловко вставляя разноцветные штекера в разъемы блоков. — Весьма похвально, потому как этой штуке, — похлопывает он рукой по одному из блоков, — цены нет. Будет желание, приходи утром, поглядишь как она работает. Тем более, что у тебя в это время вахта, — кивает он на мой боевой номер*.
— А вы че? И в этом разбираетесь? — непроизвольно касаюсь я рукой груди.
-3-13-31, — читает мой номер лысый здоровяк, — что означает минно-торпедная боевая часть, боевой пост управления носовыми торпедными аппаратами, третья боевая смена, старший торпедист .
— Точно, — киваю я,— угадали.
— Да ничего он не угадал,— близоруко щурит покрасневшие глаза бородатый.
— Просто до того, как удариться в науку, Вадим Петрович закончил ВВМУРЭ имени Попова и пять лет отбарабанил в подплаве.
— Ясно, — одобрительно поглядываю я на лысого и проникаюсь к нему двойным уважением.
— Может вам того, сгущенки притащить или воблы? У меня вверху есть.
— Да нет, спасибо, — улыбаются специалисты. — Нас в кают-компании отлично покормили, а с час назад вестовой приносил кофе.
В восемь утра, сменив Порубова, я снова заступаю на вахту, а спустя час, тишину отсеков разрывают колокола громкого боя и начинается отработка с кораблями обеспечения.
Наш крейсер совершает необходимые эволюции, меняет скорость и глубину погружения, а находящиеся в первом отсеке специалисты, запускают свою аппаратуру.
Когда при очередном изменении глубины я спускаюсь вниз для соответствующей проверки, сидящий на разножке у мигающего разноцветными огоньками блока Вадим Петрович, держа у уха массивную телефонную трубку, монотонно бубнит в микрофон длинные серии цифр, а пристроившийся рядом с наушниками на голове бородач, осторожно вращает расположенные на пульте рукоятки.
Увидев меня, первый машет рукой, — мол, иди сюда, а второй приветливо кивает головой, — здравствуй.
— Альберт Павлович! А теперь я передаю связь представителю команды, говорит Петрович и сует мне в руки трубку.
— А че говорить? — теряюсь я и прикладываю ее к уху.
В трубке слышатся какие-то бульканье и свист, а потом совсем близкий голос вопрошает, — кто на связи?
— Старшина 2 статьи Королев, — на автомате отвечаю я, и эта фраза, угасая повторяется.
— Здравствуй, Королев, — как слышимость? — интересуется неизвестный абонент.
— Отличная и вроде как с эхом, — глядя на Вадима Петровича, отвечаю я. Тот улыбается и одобрительно кивает головой.
— Ну, тогда бывай, старшина, удачи в службе, передай связь моим.
— Есть, — осторожно выдыхаю я и возвращаю трубку Петровичу.
Тот снова прикладывает ее к уху и сообщает о готовности к работе на другом режиме.
Минут через десять, когда связь между абонентами на время прекращается, я осторожно спрашиваю, — а что это было?
— А это сынок, — вщелкивает трубку в штатив Петрович, — был один из первых в мире, сеансов звукоподводной связи между подводной лодкой и находящемся на поверхности кораблем.
— Здорово, — чешу я затылок. — А такое ощущение, будто он совсем рядом.
— Ну да, — лукаво переглядываются ученые мужи. — Если учесть, что глубина связи двести метров, а расстояние до эсминца сотня миль.
— Ты чего сияешь как медный пятак? — интересуются сослуживцы, когда я поднимаюсь на торпедную палубу.
— Мне того, разрешили поговорить по звукоподводной связи, — радостно вздохнув, отвечаю я.
— Ну и как? — с интересом пялятся на меня все трое.
— Фантастика, — шепчу я. — Даже не верится, что такое возможно.
— На флоте возможно все, это тебе не хухры мухры, — назидательно заявляет Сергей Ильич и направляется в сторону люка.
В течение этих и последующих двух суток, наш крейсер поочередно выходит на звукоподводную связь с подошедшей в заданный район дизельной подводной лодкой и барражирующим в воздухе самолетом морской авиации. Теперь в сеансах связи, помимо специалистов, поочередно участвуют командир и представители штаба, оставшиеся ими вполне довольными. Результаты испытания опытного образца превзошли все ожидания.
А через пять лет, когда в новом качестве я снова вернулся на атомный подводный флот, о звукоподводной связи никто не вспоминал, будто ее и не было. Не связалось что-то у разработчиков и руководства Минобороны.
Зато, сейчас, по имеющимся сведениям, она появилась на атомных ракетоносцах США и Великобритании. Вопрос в том, откуда?
Примечания:
Пайола — металлический щит палубного покрытия.
Бычок — командир боевой части (жарг.)
Ленком — высшее военно-морское училище подводного плавания имени Ленинского комсомола (жарг.)
Запорная арматура — вид трубопроводной арматуры, предназначенной для перекрытия потока среды.
"Летний день на Белом море"
-Увольняемым на берег построиться на баке! — хрипит на рубке динамик боевой трансляции и мы, весело переговариваясь и подталкивая друг друга, цокаем подковками по ведущему наверх трапу.
После душного полумрака кубрика, наверху ослепительно светло и празднично.
