— Выполняю просьбу: пошла ты... к чертовой матери! — лысина хозяина неожиданно побелела, став похожей на голову гипсового бюста. — Пожрала? Вали отсюда, пока ноги не поломал!..
Она не шелохнулась, но замолчала, глядя в сторону.
— Что за народ, — буркнул Ремез, остывая.
— Можно вас попросить? — я вернул яблоко на место. — Если вас не затруднит, прекратите оскорблять девушку. Иначе мы будем вынуждены с вами попрощаться.
Ремез долго и изучающе рассматривал мое лицо, потом сказал неожиданно спокойно:
— Ну ладно, что там. Не буду. Это я не здесь прикидываюсь, а на заводе — они ведь по-другому не понимают. Что ты хочешь — работяги.
— Моя мать была работницей ткацкой фабрики.
— М-да? Странно, у меня другие данные.
— Придется поверить на слово.
Мы помолчали.
— Так что твой знакомый? — Ремез улыбнулся. — Просто расскажи о нем, что знаешь. Где он жил? Чем занимался, когда не на службе? Может, у него какие-то странные увлечения были?
Неожиданно Тоня слегка толкнула меня под столом ногой, не меняя при этом выражения лица, и я ответил:
— Не помню.
— Как не помнишь? — Ремез опешил. — Ну, ты чего! Он же к вам в гости ходил, подарки, между прочим, делал. Ну? Он тебе что-то рассказывал? О себе, о других?
Я встал и потянул Тоню за руку:
— Извините, нам пора идти — время позднее. Спасибо за угощение.
Он огляделся, кусая нижнюю губу, потом покачал головой:
— Не хочешь ты дружить, да? Не нравлюсь? А то, что друзья твои — вот эти самые, со странностями — вполне могут оказаться шпионами, тебя не волнует? А что тебя вообще волнует, кроме того, что ты — не мужик?
Я вздрогнул и почувствовал, как вспыхнули щеки. Тоня хихикнула:
— Ремез, ты говори, да не заговаривайся!
— Это не так? — он весело улыбнулся. — Ну, скажи, Эрик, я вру? Просто наговариваю на тебя со злости?
— Вы мне очень мелко мстите, — я поклонился и пошел в прихожую одеваться. Лицо все еще горело, и я смертельно боялся, что мне добавят что-то вслед — такое, после чего я просто не смогу выйти на улицу.
Однако Ремез ничего не сказал. Закрывая дверь, я услышал, как он орет на жену, сотрясая стены квартиры: "Что ты стоишь и слушаешь, овца, посуду убирай!".
Выскочила Тоня, на ходу застегивая куртку и сияя, как начищенная медная пряжка:
— Ну и придурок!.. — голос у нее весело подрагивал. — Хотя квартира и правда ничего. За какие это, интересно, заслуги?..
Я молчал, медленно спускаясь по ступенькам.
— Эй, Эрик! — Тоня взяла меня под руку и попыталась без особого успеха заглянуть в глаза. — Ты что, обиделся на него, что ли? Да брось, просто он бесится, что ты помогать ему не хочешь. Он тут целый роман про тех двоих накатал, а толку-то — чуть. Уехали они, а куда — черт их знает. Теперь он новое творение задумал, а ты не даешь. Вот и злится. Ему же без этих романов на повышение никак не уйти, не позволят. В районе тоже не дураки сидят, видят, кто сколько стоит. Он к тебе еще подкатит, будь уверен. Этот просто так не сдается.
— Откуда он все знает?
— Порода такая, — Тоня передернулась. — Роет, роет, компромат на всех собирает... ищейка. Он и мою подноготную собрал, такие подробности выдает, будто свечку держал нам с мужем, — она фыркнула. — На него просто не надо обращать внимание, и все.
Мы вышли на пустую морозную улицу.
— А зачем ты меня туда привела? — спросил я. — Ему помочь? Или похвастаться, что не одна? — меня одолевала глухая злость, и я искал ей выхода.
— Похвастаться? — Тоня отстранилась и обиженно сверкнула глазами. — А чем тут хвастаться? Толку с тебя... — она махнула рукой. — Одно кино да разговоры.
— У тебя есть другие предложения? Опять вокруг столба побегать, чтобы тебе стало весело? — я чувствовал, что почти не могу держать себя в руках, и инстинктивно ускорил шаг. — Что я тебе могу дать, кроме разговоров?
— Да, это уж точно! — Тоня тоже завелась и топала позади меня с агрессивным, как у собаки, сопением. — Кроме разговоров ты не можешь дать ровно ничего!
— На что намекаешь? — я остановился и повернулся к ней лицом. Она налетела на меня, как на столб, и отскочила:
— Сам подумай, на что! Может, Ремез не так уж и неправ, а? Он же о тебе почти все знает.
— Ну-ну, — я вдруг совершенно успокоился и ощущал лишь холод. — Спасибо. Очень приятно было слышать.
Тоня всплеснула руками:
— Ах, вы посмотрите, он обиделся! А что я должна думать, если мы два месяца встречаемся, и ты даже ни разу... Я тебе не нравлюсь? Тогда зачем в гости ходишь? Со скуки?
Я пожал плечами и пошел прочь.
— Эрик, подожди!.. — голос Тони сделался испуганным. — Да подожди ты, куда понесся?.. Ну, прости меня, дуру, ляпнула со злости... Подожди! — она поймала меня за рукав, прерывисто дыша. — Давай поговорим.
— Ремез прав, — я осторожно снял с рукава ее руку. — У меня гормональная недостаточность, нет полового влечения. Если ты это имела в виду — да, таких отношений у нас с тобой быть не может.
Она сложила брови домиком, обиженно и жалобно глядя снизу вверх:
— Ну, а если все-таки...
— Что?
— Ну, если тебе лечиться...
— Лечиться! — я чуть не засмеялся. — А для чего? Я уже пробовал — лечиться. Если бы не это, была бы у меня сейчас семья, жил бы по-человечески. Сам же все испортил.
Тоня заплакала — я впервые увидел ее слезы:
— Ну и глупо! Это был просто предлог, чтобы тебя бросить, как ты не понимаешь. Не может это мешать семейной жизни, иначе никто бы этим и не занимался!..
— Чего ты добиваешься? — больше всего мне хотелось уйти. — Я не буду пить таблетки. Каким родился — таким и придется жить. Как друг я тебе не нужен?
— Нужен, нужен! — она все не пускала меня. — Прости, я никогда больше не буду тебя упрекать! Эрик, милый мой, ты мне нравишься... я люблю тебя таким, какой ты есть... Не хочешь — ничего не будет, не надо, только давай останемся вместе!
— Любишь? — я будто налетел на стену.
— Люблю! Да — и очень сильно! — Тоня вдруг сделалась маленькой и беззащитной, как котенок, с дрожащими губами и взглядом, полным муки. — Неужели ты сам не замечаешь?
Я взял ее за руки:
— Не знаю. Не задумывался.
— Пойдем сейчас ко мне? Это же не нарушение морали, даже если ты останешься ночевать — ведь мы ничего такого не будем делать!
— Ты это другим скажи, — я засмеялся, чувствуя небывалое облегчение от ее слов.
— Как правило, — заметила Тоня, увлекая меня в сторону своего барака, — дело о нарушении морали заводится по заявлению девушки. Будто сам не знаешь.
В тот вечер я рассказал ей о Яне — и о дворнике в связи с ней. Она слушала молча, внимательно, словно эта информация как-то могла ей помочь. Потом неуверенно протянула руку и погладила меня по голове:
— А правда, Эрик, оставайся. Что тебе в этой гостинице? А я у соседей раскладушку возьму. Утром приготовлю тебе завтрак... Тоскливо одной. Ты же знаешь, что такое одиночество, да?..
Я остался.
* * *
— М-да, одиночество... — пробормотала Мила, отодвигая пустую тарелку. — Я знаю, что это такое. Мерзкая штука. Вроде живешь, на службу ходишь, ребенка растишь, а ощущение такое, будто механизм сломался и вертится вхолостую, без отдачи. Человек ведь — зеркальный, ему надо отражать кого-то, быть тенью, тогда и смысл в жизни появится. Сцепиться надо с кем-то своими шестеренками... Тьфу, прости, это я машинально — насчет шестеренок, а ты уже вздрагиваешь.
В дверь тактично постучали, я подумал — солдат, и крикнул:
— Войдите.
Бочком, словно боясь, что его укусят, в кабинет вошел пожилой мужчина в черном костюме, с красным партийным значком на лацкане строгого пиджака. У него было типичное лицо — тоже "типаж", как я — только более породистое, в орлиным носом, темными проницательными глазами, под которыми уже наметились мешки, и кустистыми, словно непричесанными бровями вразлет. Он и двигался типично для своего статуса (или класса?) — по-кошачьи плавно, вкрадчиво, тихо ступая худыми ногами в дорогих ботинках. На руке у него, как салфетка у официанта, висело серое пальто — совсем такое же, как у моего покойного "отца", а из кармана этого пальто, словно рыба, выглядывала каракулевая шапка-"пирожок", новая, совсем не потрепанная. Это был человек из высших сфер, и даже запах, который он принес с собой — книг, дорогого одеколона, хороших сигарет — выдавал его небесное происхождение.
Автоматически, словно он и впрямь явился из каких-то божественных золотых ворот, мы оба встали, и я вытянулся по стойке "смирно". Мила улыбнулась, как на экзамене — неуверенно и заискивающе. Чиновник кивнул:
— Вставать было не обязательно. Сидите. У вас позади тяжелая ночь. Я уже в курсе — мне доложили. Вы о чем-то хотели поговорить? — он зыркнул на Милу, и она мгновенно испарилась, я даже не услышал, как закрылась за ней дверь.
— Да, — я стоял, глядя на него и мучительно обдумывая, сказать всю правду или отфильтровать ее, как раньше.
— Ну? — его губы сложились с легчайшее подобие улыбки. — Быть может, вы меня стесняетесь? Я вам помогу. Кое-что мне известно — ну, хотя бы ваша история с Зиманским. Да, да, что вы так смотрите? — на этот раз он улыбнулся по-настоящему. — Он никому не мешает — пусть живет. Представьте на минуту, как ему сейчас страшно: вы не вернулись домой, он один и не знает, что будет с ним через пять минут. Любой нормальный человек с ума сошел бы в такой ситуации, но Зиманский — уже не человек, и ему сумасшествие не грозит.
Я, наконец, чуть-чуть расслабился.
— А теперь — выкладывайте, — чиновник повесил пальто на спинку стула, уселся, закинул ногу на ногу и скрестил на колене тонкие, все в голубых жилках пальцы.
Я тоже сел, ноги совсем не держали. Все тело ныло от усталости, ныл и мозг — от бессонницы и переизбытка информации.
— Их уже задержали? — зачем-то спросил я.
Чиновник весело и удивленно поднял брови:
— Значит, это действительно звонили вы. Дайте-ка сюда эту штуку.
Я полез в карман с мгновенной жалостью (хотел подарить игрушку девочке — когда проснется) и выудил крошечное устройство с антенной. Оно больше не жило, поперек экрана застыла окаменевшая, безнадежная надпись: "Нет сети".
— Вот видите, — он мимолетно взглянул на телефон и убрал его в карман пиджака. — Есть вещи, от знания которых нет никакого толка. Зачем вам? Уже завтра вы проснетесь и станете удивляться тому, что случилось. Послезавтра вы засомневаетесь. А через несколько дней, поверьте, уже убедите себя, что все это вам приснилось. Ну, что же вы? Рассказывайте.
Я вздохнул — и начал говорить. В конце концов, я ведь и звал его за этим — чтобы облегчить душу и избежать наказания, выставив себя героем. Да-да, вот такие мелкие, эгоистичные мотивы.
Я рассказал о краже — он сдвинул свои удивительные взлохмаченные брови. Сцена у дознавателя заставила его настороженно, как рысь, повести ушами. История с туалетом слегка рассмешила — он хмыкнул, поудобнее устраиваясь на жестком казенном стуле. Я описал двух чиновников из кафе, он кивнул, узнавая. Человек с портфелем вызвал у него удивленную улыбку. А уж медсестра Белла — откровенно развеселила.
Я все говорил, говорил, начал даже показывать картинки в лицах — меня, как говорится, понесло. Чиновник оказался благодарным слушателем, он ни разу не перебил, лишь комментировал гримасками услышанное, и камень, лежавший столько часов у меня на душе, начал — потихоньку, буквально по миллиметру — с нее сползать. Я почти поверил в избавление — ведь этот человек мне сочувствовал! Но — стоило мне закончить — его лицо вновь сделалось строгим и запертым, как глухие металлические ворота.
— М-да, — задумчиво сказал он. — Чрезвычайно интересно. Особенно то, что вы рассказали о кафе. Но — должен вас расстроить — эта информация теперь тоже бесполезна. Я благодарен вам хотя бы за честность, но не вижу смысла раздувать из этого дело. Вышло так, что преступники наказаны как бы сами по себе — все, кроме вас, Эрик.
Я вздрогнул и согнулся под его взглядом, обхватив себя руками. Он с минуту изучал меня, и лицо его играло, как поле на ветру. Порыв — и обнажается белесая сердцевинка травы, видна мгновение, и снова — темно-зеленые волны. Затем порыв в другую сторону, и опять обманчивый белый след на зелени, который тут же исчезнет, стоит ветру стихнуть. Я не знал, что он скажет, и страх во мне рос, заполняя внутри все пустоты, как поднимающееся на дрожжах тесто. Мне казалось: сейчас закричу, забьюсь в безобразной истерике, если он немедленно меня не успокоит. Но секунды шли, я не шевелился, а он, забавляясь, не спешил мне на помощь.
Наконец, я не выдержал и выговорил по слогам, выплевывая каждый из них, как кирпич:
— Ме-ня по-са-дят?
Чиновник засмеялся:
— Ну, почему же сразу — посадят? Что вы, как маленький. Потерпевший отказался от своих претензий — а у нас, как вы знаете, в этом случае уголовное дело сдается в архив. Настоящего бандита мы нашли — шило осталось на рельсах, вы говорите? С него снимут отпечатки пальцев, а Чемерина заставят сказать правду. Это все детали. Меня интересует другое — ваше душевное состояние. Сами же говорите — вас раскодировали.
— Это не я — это Трубин сказал.
— Неважно, — отмахнулся чиновник. — Нужно восстановить код. Я думаю, комиссия со мной согласится: уголовным преступником вы считаться не можете. Вас надо просто подлечить и вернуть обществу, как образцового...
— Но как же? — я почувствовал и облегчение, и новый страх. — Ведь Мила мне сказала, что при снятии кода многие пациенты превращаются... в растения.
— Мила ваша не понимает, что говорит, — он неожиданно поднялся с места. — Я отдам распоряжение главному врачу, можете отдыхать. И — спасибо, — передо мной оказалась его рука, протянутая для пожатия, твердая и властная, как рука монумента. Я осторожно взял ее и подержал: холодная. Мраморно-холодная ладонь.
— Мне пора, — чиновник деловито взял свое пальто и кивнул.
— Простите! — я не знал, как его зовут, и вынужден был обращаться безлико, словно к продавцу в магазине. — Один вопрос! Вы-то сами как считаете, кто мы на самом деле? Это важно: ответьте. Я уже три правды знаю, должна же быть и еще какая-то, последняя, потому что эти три...
— Вас не убеждают? — он улыбнулся сухой прохладной улыбкой. — Зачем, Эрик? Когда вас снова закодируют, правда останется всего одна — главная. А остальные — промежуточные — вы в любом случае узнаете. Все их узнают, когда остаются совсем голыми, с чистым нетронутым мозгом... Хотите, процедуру проведет эта славная женщина? Мила?
Я тупо кивнул. Он снова пожал мне руку и удалился — в какие-то недосягаемые для меня сияющие сферы. Я остался один и сидел, сжав руками голову — и в ней творилось Бог знает что. Куски воспоминаний, картины прошлого, чьи-то слова, лица, пустые зимние улицы, фонари, небо, острые звезды — все кружилось вокруг меня, ускоряясь. Мелькнул усталый, постаревший Трубин, Полина улыбнулась откуда-то детской улыбкой с ямочками на щеках, юная Хиля прошла танцующей походкой с Лаской на руках, Зиманский иронично сдвинул на лоб свои тяжелые учительские очки. Потом я увидел окно родильного дома, и в нем — мою мать, глядящую ласковыми глазами в серость февральского дня, в тупики улиц, в снежную пелену. Сквозь решетку Санитарного поселка сверкнули глаза Глеба. И — наконец, как избавление от мучений — над зубастыми от труб крышами взвился в синее небо непредставимый огненный шар, похожий на странное жидкое солнце, растекающееся по воздуху и заполняющее все — каждую крохотную щель.
