Блестяще.
— Что? — сонно спросил Макс.
Кажется, я произнес это вслух.
— Да... Кто-то за нами наблюдал, — как уж тут скрыть беспокойство в голосе. — Кто-то в черном стоял у калитки и не то подслушивал, не то смотрел, чем мы занимаемся. Или что-то...
Макс резко сел.
— Э, вот еще! — протестующе замахал он руками. — Никаких 'что-то в черном' мне не надо. Блин, не мог подождать до утра с такими новостями? Эгоист.
— Да успокойся ты! Человек это был, человек! Иначе я бы почувствовал, -успокоил его я, хоть это и ложь чистой воды. Нет, теоретически я могу обнаружить иную сущность, но только если буду делать это целенаправленно. Однако Библиотекарю об этом знать не обязательно.
— А может, тебе показалось? Игра теней, например, или блики после тусклого света? — с надеждой спросил он.
— Нет, — отрезал я.
— Ну хорошо, — расслабившись, пробормотал он. — Пускай наблюдает, лишь бы спать не мешал. Ла. Ло.
И лег обратно, укутавшись в шерстяное одеяло. Я решил последовать его примеру и прошел к своей кровати, стоящей позади Максовой вдоль стены. Поначалу я хотел было лечь спиной к окну, но передумал. Мало ли...
В ночи слышались жучки, ползущие по стенам, завывания ветра и булькающие звуки падающих в глубокие лужи капель. К барабанящему дождю я привык и не замечал его, как привыкаешь к любому монотонному и однообразному звуку. Находясь на самом пороге сна, я расслышал Максово:
— А то это что-то черное красным станет... к оглавлению
Интерлюдия 8. Макс
На самой краю, на тончайшей грани обоняния я учуял этот запах и не смог сдержаться. Сигареты. Кто-то курил. И если применить дедукцию, собрав воедино факты о том, что в вагоне никто не курит и логичнее это делать где-то извне, мы, господин Ватсон, можем прийти к выводу: здесь есть тамбур. И курят там. Ах, я так соскучился по этому глаголу, что готов повторять его снова и снова.
Я тихонько встал — сейчас нотации мага мне нужны меньше всего — и прошаркал мимо троицы, мимо кабинки проводника, прямиком к металлической двери. И да! За ней я нашел самый натуральный тамбур, мало чем отличающийся от виданных мной доселе.
— Ну все, заказываем по элю, к ним соленых шилигов и ждем тебя, паровоз!
Я покинул проем, чтобы троица простовато одетых дачников — ну не могу я охарактеризовать их по-другому — прошла мимо. В тамбуре остался один куряга и я.
— Сигареты не будет?
Невысокий мужчина лет сорока посмотрел на меня, ничего не понимая.
— Я говорю, покурить не найдется?
С недовольным видом потревоженного кота мужчина засунул руку в карман штанов и достал портсигар. Одну из пяти папирос он вытащил и передал мне.
— Спасибо. А огоньку?
Еще более взбешенно он сунул руку в карман, затем протянул два шарика. Я принял их и в свою очередь растерянно посмотрел на мужика.
— Чего смотришь-то? — неприветливо спросил он.
— Что за шарики?
— Ты шутить вздумал что ли?
Как можно сдерживаться с такими людьми?
— Я похож на клоуна?
— Дай сюда! — он выхватил шарики и ловко стукнул друг о друга, справившись одной рукой. Наружу вырвался огонек, затанцевавший на его пальцах. — На.
Я прикурил о протянутую руку. Едва успел, потому что огонек быстро погас.
— Благодарю. С дачи едешь?
— Не, с огородами закончил наконец-то. Теперь только к концу оплакивания ворочусь. С Божьей помощью управился.
Вкуснее сигареты я не встречал. Она больше похожа на простую самокрутку, но табака вкуснее и забористее еще не было на моей памяти. Голова закружилась, а ноги с непривычки чуть не подкосились.
— А что, бог спускался с небес и помогал тебе мотыжить?
— Попридержи язык, щенок!
— Нет, ну серьезно. Чем он тебе помог-то? Разве не ты рано вставал, шел на грядки, выдергивал сорняки и окучивал картошку?
Мужик последней затяжкой укоротил сигарету почти до пальцев. Затушив о стенку специальной металлической коробочки, он поднял на меня взгляд. Струя дыма медленно вырвалась из его носа, он подошел ближе ко мне.
— Не знаю, малец, откуда у тебя шрам, но подозреваю, что из-за лишней болтовни. И что-то подсказывает мне, что сейчас ты получишь еще один, — рука полезла во внутренний карман куртки, — за компанию!
Вы все еще считаете, что можно оставаться спокойным? А я вот нет. Можно смело вести себя так, как просит душа, и не бояться выставить себя в собственных глазах тупоголовым кулачником — я и так продержался рекордное время.
— Ты озверел что ли?
— Пасть закрой, изувер!
Он вытащил недлинный нож, лезвие длиной сантиметров в десять.
Нет, этого я не потерплю. Хватило в моей жизни ножей с лихвой. И даже больше. Эпизоды с ними имели громкий и переломный финал, подводящий черту. С ножами у меня связаны не самые приятные впечатления, а когда вам бередят душу больным, контролировать себя невозможно — за дело берется животная память прошлого...
Я щелчком пальцев стрельнул окурком в лицо мужика. Тот замешкался, а я рывком оказался рядом и вломил сначала по ладони, затем коленом в живот.
— Чокнутым людям чокнутые последствия, сука.
По ту сторону двери раздался громкий звук и тихое бормотание. Лязгнула дверь, щелкнул замок, и в тамбур протиснулся проводник. Окинув взглядом тамбур, он поджал губы и ледяным тоном поинтересовался:
— Что здесь происходит?
Я все еще стоял и держал дачника за плечи, а тот, согбенный, тяжко дышал.
— Да вот, мужчине худо стало. Может, дымом надышался или вон, от оружия поплохело...
Я уверенным кивком указал на валяющийся нож. Брать я его не стал — хватало своих кастетов. И прятать его некуда, разве что как-то примостить к поясу.
— Чье оружие?
— Понятия не имею, — без запинки отозвался я.
Проводник сощурился и недоверчиво покачал головой, совсем не скрывая степень доверия по отношению ко мне.
— Это ваше, бел? — спросил он начавшего приходить в себя мужика.
Тот посмотрел на меня, на нож, на проводника... Откашлялся, посмотрел еще раз, глаза забегали. Давай же, попробуй. Тогда я тебя точно пришибу. Как бы невзначай я подбоченился, показывая, что мои кастеты преспокойно висят себе зачехленными и никого не трогают.
— Не мое. Его... Не его.
— А чье же? — тон проводника стал еще строже.
— Мы пришли, он валялся, — сверкая чистыми глазами ответил я.
Но вопрошавшему я доверия все еще не внушил, хотя и поводов-то нет, посему он, ни на йоту не смущаясь, решил уточниться у второго свидетеля.
— Вы подтверждаете слова?.. — легкий кивок в мою сторону.
— Да.
Не сказав ни слова, только процокав, проводник с кряхтением наклонился и поднял нож. Держа его двумя пальцами, он удалился к себе.
— Никогда не смей замахиваться на меня ножом. И скажи спасибо проводнику, кретин, что он спас твою задницу, иначе бы я выбил из тебя всю твою поганую душонку.
Я воротился к своему месту, рассерженный не столько конфликтом, сколько прерыванием выдавшегося наслаждения от курева. А то, что этот дачник завелся с пол-оборота — мелочь. Встречал я психов и похуже. Дело привычное. к оглавлениюsp; Глава 16. Трэго
— Ох и холодрыга! — брюзгливо пробухтел Библиотекарь. Он кутается в одеяло, но зубы его и не думают прекращать отбивать стук.
Мы сидим и пытаемся отогреться чаем.
— У тебя температура наверное, вон как вчера промок. Ну и ты молодец, не мог дров побольше закинуть!
— Кто последний ложился? — заверещал Макс.
— А кто у нас замерз? — в тон ему спросил я.
— Безобразие. Никакой заботы о друге...
— Не гунди, сейчас протопится.
Да уж, утро выдалось не самым приятным. Промозглый липкий холод незаметно пробрался к нам в дом, отчего на рассвете мы проснулись дрожащими и замерзшими. Сказалась предрасположенность к городской беззаботной жизни — я напрочь забыл подложить в печь побольше дров, чтобы избежать неприятного пробуждения.
На улице все пасмурно, серая хмарь тяжелой дымкой нависла над Тихими Лесами, до того плотная, что тусклые Знаки виднеются еле-еле. Заливается собака — в раннее утро ее лай разносится по еще не до конца проснувшемуся городку.
— И вообще, где справедливость, — продолжает сетовать Макс, двумя руками обхватив кружку, исходящую ароматным паром, — такой дистрофан и не мерзнет? Ты должен быть на моем месте!
— Ну спасибо. И ты еще говорил мне про заботу о друге. Вот что. Надень-ка ты еще одну рубашку, иначе ляжешь с воспалением легких как нечего делать. И, думаю, нам надо пойти и перекусить.
Макс продолжил паясничать:
— Поздравляю с первой здравой мыслью за день, коллега!
— Так ведь еще утро. Погоди, я на многое способен! Дверь на замок, человек-капуста! — бросил я, выходя из дома.
Как и предполагалось, улица встретила нас серо-коричневыми тонами. И если первые отчетливо задает небо, то вторыми — коричневыми — вознаграждают стены домов и дорога. Своим состоянием она могла бы стать примером того, что может случиться после боя с участием курбов, мергов и гестингов. Плащ я не надел, за что себя и хвалю. Штаны заправлены в ботинки; сейчас можно — народа мало, никто не смотрит. Сюда бы сапоги, чтобы невозмутимо шагать по лужам и не выбирать место, куда лучше поставить ногу. Мой спутник отнесся к возникшему препятствию со своей, одному ему понятной философией: он скачет как умалишенный с кочки на кочку, что-то выкрикивает, подбадривает себя. Вылитая лягушка. У него и возраст, когда пора бы и ребенка воспитать, в армии отслужить, заработав офицерский чин, а этот пройдоха улыбается как дите и радуется происходящему. Еще он периодически высказывается, причем, очень непонятно. В основном-то слова схожи с услышанными мной и, каюсь, произнесенными мной в Богами забытые года, но таких вариаций ругательств, выстроенных замысловатей знаменитых башен Ока Неба я еще не слыхивал. И да поможет Великая Семерка не слышать впредь.
— Ты как будто заклинание читаешь, — заметил я.
— Такое заклинание я читаю всю свою жизнь, да что-то все не работает, — крякнул Библиотекарь, совершая неизвестно какой по счету прыжок.
— Это потому, что ты не маг.
— Спасибо. А я все думал, почему же не помогает...
Улица пустынна. Немудрено — при такой погоде из дома выйти может только лунатик. Вовсю топятся дома; как гром среди ясного неба пришедшие ночью холода многих застали врасплох. Даже собаки лают как-то с негодованием, а куры кудахчут больше обычного, как будто жалуясь на зябкую ночь.
— Неудачное мы выбрали время для разнюхивания этого дела, Трэго. В такую погоду пьяный за выпивкой не пойдет, а здесь и подавно...
И словно в противовес его словам из-за угла дома показалась женщина, несущая два ведра воды. Поравнявшись с ней, мы приступили к делу:
— Доброго утра! — миролюбиво начал было я, глядя в раскрасневшееся от усталости лицо. По тонким, но глубоким канавкам морщин текут капли пота. У женщины густая шевелюра, седая и нерасчесанная, отчего сильно напоминает намотанный на палку комок паутины.
— Кому доброе, а у кого и фляга пуста! Ну, чего хотел-то? Чай не кружки несу! — пробурчала она.
— Поставьте, пожалуйста, ведра, у нас сейчас состоится следственная беседа, — важно проговорил Библиотекарь, напустив на себя многозначительный вид.
Женщина с испугом посмотрела на меня. Понизив голос, она, косясь на Макса, спросила меня:
— Это он чего, никак, пьяный али хворый какой?
Удерживая смех, я постарался ответить как можно невозмутимее:
— Нет. Он выполняет свою работу. Как и я. Меня зовут Трэго, это — Библиотекарь. И прибыли мы сюда для того, чтобы разобраться в исчезновениях. Мы расспрашиваем свидетелей.
Собеседница поставила ведра, утерлась подолом платья. Шмыгнув носом, она спросила:
— И чего? Много расспросили уже?
— Одного... Считая вас.
Пауза. Она явно гадает, как себя повести. Наконец, узрев в сложившейся ситуации личную выгоду, она нашла что сказать:
— Ведра-то поможете отнести старухе?
— Да какая ж вы старуха! — галантно возразил Макс, добродушно улыбаясь. — Вам до старухи еще очень далеко!
— А, самой, значит, тащить, да?
— Нет-нет-нет! — быстро возразил я и взял ведро. Второе знаком велел взять Максу.
* * *
В комнате пахнет грибами. Они развешаны на нескольких веревках вдоль печки. Хозяйка дров не жалеет — комната протоплена едва ли не до состояния бани. К нашей радости, принесенные два ведра наполнили флягу до конца, идти больше никуда не нужно. Женщина уселась в кресло и принялась вязать шерстяной носок.
— Спрашивайте, — не поднимая глаз бросила она.
— Что вам известно о событиях последних лет?
— Урожай хуже стал, власть одурела вконец! Корова у соседки померла, а затем еще одна и еще одна. Не знай прокляли ее.
— Замечательно... А про исчезновения?
Солма, так она представилась, не мигая уставилась на меня.
— А что исчезновения? — приступила она. — Стали пропадать люди и все тут. Никак, два с лихвой года прошло... Али три? Нет, Корик весной у меня помер, а значит три. А пропадать-то чего начали? А все гадость эта, Фрилом прозванная! Всех погубил! — закончила Солма шепотом. Жажда рассказа захватила ее; она отбросила спицы, клубок и недовязанный носок, наклонилась в нашу сторону и затараторила: — Я вам говорю! С братом своим он переехал. Молчуны страшенные! Второй-то ладно, он хоть говорит по-человечески, хоть и сторонится людей как собака больная. На базар сходить, с алемином поспорить — он запросто! А Фрил, который только и делает, что на поле торчит... Ух, страшный человек! Поздороваешься с ним, а он: смерть, убью, гроб! О-о-ох! — она закатила глаза и откинулась на спинку.
Мы с Максом переглянулись. Он пожал плечами и осторожно спросил, боясь шокировать Солму:
— И что, прям так и сказал? — тень недоверия сквозила в его голосе как легкий ветерок в жаркий солнечный день.
— Так и сказал, да. А ты сам сходи к нему да услышь, — обиделась Солма.
— Да мы-то сходим... — поспешил успокоить я.
— Эх, мне б халат навроде твоего... Крепкий, да? Вот я сразу усмотрела, что крепкий...
— Он...
— Маньяк он, вот что я скажу! А опосля недели это и случилось — Зений пропал. Как словно испарился. Хороший был мужик — пить не пил, а мужики его часто подначивали. Потом устали да просто высмеивали. Женатым был, детишек трое. Повозка своя была, в город работать ездил. Денег зарабатывал так, что каждому хватало. Еще и оставалось! Жена его до сих пор на его денежки живет, стерва, работать не идет.
— Может, он уехал? — осмотрительно предположил Библиотекарь.
— Ага, уехал. Куда? Зачем такому уезжать? Он ж семью любил как Корик мой выпить. Вот и долюбился — помер, дурак... Нет, пропал он, говорю вам. А знаете куда пропал? Под землю! Под землю, что на огороде братьев этих! Вскоре пропало еще двое человек, к лету ближе. К началу оплакивания [Оплакивание — первый месяц осени.] еще трое! А там время урожая. И знаете? Вы бы видели, чего получилось у Фрила с этим... С этим... Семе... Надо... Селенабом! Картоха! Картоха что мой кулак! Морква вон с твой локоть, птенец! В общем, не урожай, а сказка для деревенского! Земля у нас неважная, погода тоже. То холода шибанут летом, то жарища по весне, хоть поливай, хоть не поливай. А у этих! Все Леса завидовали! А братья и рады — на базар, значит, повезли, в Торпуаль сам. И трех дней не проторчали — все продали, мерзавцы! Не, себе-то оставили перебиться, да вот почему так? А я вам и говорю, что удобрение у них.
