Они с Гильгамешем заранее договорились, что, если его родители даже после его поступления в медицинский университет откажутся поддерживать его выбор, Энкиду устроится работать к Гильгамешу**. Компания предоставляла для работников, кто далеко живёт, общежитие, поэтому вопрос с жильём был решён. Естественно, поначалу Гильгамеш предложил Энкиду вовсе не работать и переехать к нему в особняк, но Энкиду отказался. Достаточно и того, что ему безо всяких собеседований дадут место с удобным для студента рабочим графиком и будут платить очень хорошие для такой должности деньги; его гордости претило сознавать себя прихлебателем, да и не видел он ничего ни унизительного в том, что он больше не будет жить в привычной ему роскоши. Да, поначалу, наверное, будет трудно, но, в конце концов, разве им заслужены окружающие его удобства? В первую очередь, этот дом, в котором Энкиду живёт — результат упорного труда его родителей. И если Энкиду собирается пойти по совершенно иному жизненному пути, то было бы совершенно естественно, если бы и всё остальное он тоже бы начал с нуля. Главное, зарплаты со стипендией должно будет хватать на ежедневные расходы.
Из-за сборов он чуть-чуть задержался и, когда уже выходил из комнаты, на столе его зазвонил телефон. Вздохнув, Энкиду вернулся и взял трубку.
— Энкиду, ты где? — сразу же послышался в телефоне озабоченный голос матери, за которым угадывалось недовольство.
— Уже спускаюсь в столовую.
— Да ты иди скорей, а то стынет всё.
— Сейчас приду, не переживай, — 'ну и пусть остынет, — подумал про себя Энкиду, уже кладя трубку. — Всё равно я не люблю слишком горячее'.
Когда он вошёл, родители уже ели суп.
— Энкиду, тебе какого хлеба отрезать — белого или чёрного? — спросила его мать, откладывая в сторону ложку.
— Да всё равно, — отмахнулся юноша.
— Нет, ты мне скажи какой, мне же важно знать, что именно ты хочешь.
— Чёрный, — наобум брякнул Энкиду и протянул ей заранее отксерокопированную справку о поступлении. — Вот, посмотри, кстати.
— Ну ты что, не видишь — я занята?
Вздохнув, Энкиду положил лист на стол рядом с собой, но остался стоять.
— Это никак не может подождать окончания ужина? — спросил отец, который продолжал есть.
— Мне надо, чтобы вы прочли это сейчас, — невозмутимая поза Энкиду свидетельствовала о том, что он способен провести так все полчаса, не прикасаясь к еде. С каким-то новым, непривычным чувством он ощущал, что больше не чувствует скованности в присутствии родителей — возможно, потому, что его жизнь теперь лежала только в его руках.
— Ну, что там у тебя, — отложив сторону уже отрезанный кусок хлеба, мать протянула руку за справкой.
Её красивые, подёрнутые дымкой макияжа глаза рассеянно скользнули по первым строкам, но уже в следующее мгновение по её лицу пробежала тень недоумения, изумления, сомнения и чем дальше, тем больше сморщивали её лоб наведённые идеальными дугами брови.
— Энкиду, ты что, шутишь? — когда она подняла глаза, в них застыла смесь неверия и страха. Мать быстрым, даже каким-то нервным движением передала листок теперь уже заинтригованному происходящим отцу.
В отличие от женщины, его реакция была иной. Одним взглядом охватив содержание документа, он бросил бумагу обратно Энкиду и сердито спросил:
— Как это понимать?
— Я поступил в медицинский университет.
— Мне кажется, я довольно подробно объяснил, чем и почему тебе следует сейчас заниматься, — тяжёлый взгляд серых глаз напоминал свинцовые грозовые тучи.
— Ты сказал, что мне следует забыть о профессии врача, потому что я не смогу сдать на него экзамены. Но я же сдал. Я поступил. Разве это не доказывает, что у меня есть к этому все способности? Вчитайтесь, я даже смог получить грант в середине года, — как можно мягче ответил Энкиду.
— Ну, хорошо, — признал отец после минутной заминки, во время которой он тщательно разглаживал лежащую перед ним салфетку, а мать переводила растерянный взгляд с сына на мужа и обратно. — Я не рассчитывал, что ты зайдёшь с этой своей затеей так далеко. Тем не менее, то, что ты сдал экзамены, не означает, что ты можешь идти учиться на врача.
— Почему? — вздохнул Энкиду.
— Потому что мы с мамой против. Ты принадлежишь этой семье, её будущее — на твоих плечах. Кто, по-твоему, возглавит фирму? — строго прозвучал краеугольный вопрос.
— Да кто угодно, — махнул Энкиду рукой. — Сейчас полно примеров, когда фирма передаётся топ-менеджерам или банально продаётся.
— Отдать семейный бизнес какому-то тяпкину-ляпкину?! — гневно воскликнул, не сдержавшись, отец. — Или, что хуже, конкуренту? А то, что ты наш сын, для тебя ничего не значит?
— То есть, только из-за этого я должен зарыть в землю своё призвание и провести всю жизнь за скучным мне занятием? — в голосе Энкиду угадывалась игра сильных эмоций, но тон его оставался спокойным.
— Моя голова, — простонала мать, прикладывая ладонь ко лбу. — Мне нельзя слишком волноваться.
Некоторое время отец и сын сверлили друг друга взглядами. Мать сидела в скорбной позе, уронив голову на руки. Наконец отец категорично начал:
— Значит так, Энкиду, никуда ты не переведёшься. Всё это...
— Я уже подал заявление об уходе и забрал документы, — так же жёстко прервал его юноша.
— А кто тебе давал на это разрешение? — снова готовый потерять самообладание, удивлённо посмотрел на него отец.
— Ну, вы же тоже не спрашивали, хочу ли я ехать за границу, — пожал плечами Энкиду.
— Как можно упрекать родителей в любви? А мы так старались... Энкиду, ты жесток! — воскликнула мать, и её плечи задрожали, как от рыданий.
— Я хочу сам выбирать, кем мне стать, — твёрдо повторил Энкиду. — И к медицине у меня есть все способности. Я ухожу из университета не из прихоти и не наперекор вам.
— Ну, знаешь, что, молодой человек, — вдруг полностью успокоившись, сказал отец. — Раз ты так хочешь самостоятельной жизни, так иди и обеспечивай себя полностью сам. Одежда, жильё, пропитание — всё теперь только в твоих руках. Денег тоже не дам, и все твои счета будут сегодня же заморожены. Если никаких вопросов нет, можешь себя считать полностью свободным, на все четыре стороны.
Некоторое время Энкиду ошеломлённо на него смотрел. Как бы мы ни готовились внутренне к грядущим потерям, сколько бы раз ни проигрывали в воображении эмоции, диалоги, действия, это не умалит болезненного удара реальности. И снова, забыв о том, чего мы опасались, мы оказываемся поглощены потоком всё тех же эмоций — разочарованием, злостью, неприятием, тоской. И всё же, он нашёл в себе — впервые за долгие одиннадцать лет — силы улыбнуться светлой, беспечной улыбкой:
— Ну, тогда... до свидания.
Так и не поев, Энкиду развернулся и направился прочь из столовой. Он не оборачивался, и потому не видел, как мать подняла сухое, без слёз, лицо и растерянно спросила, глядя на мужа:
— И что же теперь?
— Пустяки, он скоро вернётся, — невозмутимо ответил, придвигая к себе второе, отец. — Выдержит максимум пару недель в каком-нибудь общежитии, и вернётся назад.
Забежав только к себе в комнату за сумкой, Энкиду отправился прямиком к Гильгамешу.
* * *
Когда собираешься вскрыть подноготную отношений, почему-то всегда, как обезболивающее перед операцией, необходима пара минут молчания. Или несколько. Или полчаса. У кого как. Мы подбираем слова, которые могли бы наиболее точно передать наши претензии, не искажая их смысл и не давая собеседнику придраться к какой-либо ненужной мелочи; перебираем в памяти прошедшие события, ещё раз переживая во всей их полноте горечь и боль, укрепляя себя в сознании собственной правоты; мы накачиваем себя эмоциями, которые после послужат щитом от чужих убеждений, и одновременно пытаемся сохранить холодный рассудок. Предоставив Гильгамешу болтать о своих сокровищах, Артурия задумчиво шла следом. Она не думала ни о чём конкретном, лишь прислушиваясь, как капля за каплей её наполняет бесцветное, пустое спокойствие. Гильгамеш показывал ей новые, ещё невиданные ею закоулки дома, но у Артурии не проходило ощущение, будто она прощается с особняком. Она не нашла здесь того, что раньше её сюда так притягивало, и ей не было грустно расставаться с этим местом. Даже странно — они ещё и не поговорили, а она уже как будто расстаётся с Гильгамешем. Словно он уже стал ей чужим. А что, если он всё-таки пойдёт ей навстречу? Но хватит ли извинений, чтобы в душе Артурии вновь проснулось то прекрасное светлое чувство? Быть может, это звучит несколько высокомерно, но ведь речь именно о любви — потому что простить-то Артурия в любом случае смогла бы. Если он сейчас к ней повернётся — и признает все обиды, которые до этого ей нанёс и которые она стойко сносила — сможет ли она изгнать из своей души это чувство разочарования? Артурия спрашивала себя и не получала ответа. Внутри неё было пусто, как в бездонном колодце.
Раджа им так и не встретился — наверное, ушёл гулять в сад; зато, когда они пришли в помещение, где хранился спортивный инвентарь, Артурия несколько оживилась.
Быть может, она и не стремилась попробовать всё на свете, однако, занимаясь фехтованием, не могла не иметь некоторого представления о других видах спорта. Хранилище же Гильгамеша являло собой настоящую кладезь снаряжения, способную удовлетворить самого взыскательного и придирчивого спортсмена. Пара бадминтонных ракеток соседствовала с ракетками для тенниса, Пизанская башня из воланов высилась над горкой шероховатых лимонных мячей, спортивный лук, велосипед, скейтборд, знакомая доска для винсёрфинга, сейчас аккуратно завёрнутая в полиэтилен, ролики, коньки, хоккейная клюшка, доска для сноуборда, ласты и акваланг, сумка с парашютом — то было поражающее воображение скопление вещей, местами перерастающее уже в беспорядочное загромождение, свидетельство бушующих в сердце человека страстей и неуёмной жизненной силы.
— Ого, — многозначительно прокомментировала картину Артурия и двинулась вдоль стен, с любопытством рассматривая предметы.
Она миновала сложенный стол для пинг-понга и пыльный стеллаж, на полках которого покоилась одежда для занятий единоборствами, шлем, налокотники и наколенники, мячи и горнолыжные очки, гантели и бейсбольная перчатка, и прочее множество предметов. Дойдя до резного шкафа, рядом с которым на специальной стойке лежали две сабли для фехтования, Артурия остановилась. Вид оружия в одно мгновение воскресил образ двух разгорячённых спаррингом друзей. Сколько бессчётных поединков видел этот дом, когда человек меряется силой и ловкостью не ради победы, а из радости; когда соревнование является уже не целью, а символом, подтверждающим нерушимую, стремящуюся к бесконечному слиянию двух душ дружбу; когда звон стали кажется сравни небесной музыке, вызывающей смех и счастливую улыбку? Она была лишена этой чести. 'Чести' быть равной ему, и чувствовать к себе заслуженное уважение. Сердце Артурии вновь кольнула тоска — отголосок непримиримой обиды. В этот момент она почувствовала, как Гильгамеш обнимает её за плечи.
Она обернулась к нему, оставляя за спиной деревянные дверцы шкафа. Недра полок отозвались глухим стуком, когда Гильгамеш, облокотившись одной рукой на шкаф, порывисто склонился к Артурии. Она ощутила щекой тепло ладони, заставляющей её голову чуть приподняться и язык парня, медленно обводящий её сухие губы. Он быстро, даже не пытаясь проникнуть языком внутрь, скользнул своими губами по её, словно пробуя на вкус — а затем накрыл их властным, огненным поцелуем, в котором читалась всепоглощающая, открыто говорящая страсть. Тело Гильгамеша навалилось на Артурию, заставляя её прочувствовать лопатками каждый изгиб резьбы по дереву, и девушка скользнула руками по груди парня, перенося на них часть его веса. Артурия отвечала неохотно, предоставляя Гильгамешу взять инициативу. Она была холодна, но открывалась ему навстречу, позволяя овладевать своим телом и прислушиваясь к собственным ощущениям. Но всё было бесполезно: она ничего не чувствовала. Ни восторга, ни неприязни — словно превратилась в пустую безжизненную куклу. Ладонь Гильгамеш скользнула вниз по шее, перетекла на ключицу и недвусмысленно замерла на груди, чуть сжав её. 'Может, позволить? — промелькнуло в голове у Артурии. — Может, после этого всё наладится?'.
Гильгамеш на долю секунды отстранился, прихватывая её губу и позволяя перевести дыхание, а затем с ещё большей настойчивостью углубил поцелуй. Его пальцы скользнули на середину груди Артурии, нащупали ворот тонкой льняной рубашки и расстегнули верхнюю пуговицу. 'Нет, это глупо. Ничего не выйдет,' — отстранённо подумала Артурия.
Она вывернулась (их зубы стукнулись друг о друга), сильным движением рук заставляя Гильгамеша отстраниться.
— Нет. Я сейчас не хочу, — твёрдо сказала она, отворачиваясь и направляясь прочь, к стойке со шпагами, желая установить между собой и им некоторое расстояние.
Гильгамеш настаивать не стал: сложив руки на груди, он облокотился плечом на ставший тёплым шкаф и с загадочной улыбкой следил за её действиями. Даже повернувшись к нему спиной, Артурия ощущала его сканирующий, пристальный взгляд, ощупывающий её фигуру. Он оглаживал складки её бридж, отслеживал малейший изгиб запястья... У Артурии возникла непреодолимая ассоциация с посаженной в клетку морской свинкой, за которой с любопытством экспериментатора наблюдает учёный.
— Выходи за меня в следующем году замуж, — вдруг предложил Гильгамеш.
— Выйти? За тебя? А почему именно в следующем? — обернулась Артурия.
— Ну, мы же как раз станем совершеннолетними, — в неярком свете помещения рубиновые глаза приобретали таинственное, гипнотизирующее сияние, как и в самом деле огонь. — Чисто теоретически я готов на тебе жениться хоть этим летом. Впрочем, у ожидания тоже есть свои плюсы.
— Нет, я не понимаю, откуда такая скоропостижность, — перебила его Артурия. — Ты же знаешь, что я сначала должна, по крайней мере, закончить университет. А потом будет карьера. Встречаться, когда есть время и желание — это одно, но я не планировала так рано заводить семью. И потом, я хочу с тобой...
— Извини, Артурия, но, чтобы ты там себе не думала, политика — не твой конёк, — повелительным жестом заставил её замолчать Гильгамеш. — Ты ведь опять собираешься заморозить свои чувства, когда станешь во главе страны?
Это был не вопрос, а утверждение. Истина, известная им обоим и возвращающая их тому, над чем они не могли прийти к согласию уже более года. Однако, в отличие от неизведанных вопросов любви, идеалы были жизненным столпом Артурии, тем, чему она посвящала свои думы на протяжении многих лет, её ориентиром, её источником сил и мужества во время самых тяжких невзгод, её Священным писанием, которое не было надобности вспоминать, ибо оно было побуквенно хранимо в её душе — а потому Артурия всегда была готова броситься на их защиту. Замечание Гильгамеша о самом святом пробило каменную оболочку бесстрастия, пробуждая чувства. Артурия испытала глухое раздражение: Гильгамеш всегда прекрасно понимал её стремления, и, вместе с тем, откровенно смеялся над ними. И, как и всегда в таких случаях, всё в ней восставало против тех принципов и стиля жизни, которые он ей проповедовал. Она не могла понять человека, который утверждал, что помощь другим — пустая трата времени. Сама абсурдность этой мысли возмущала разум Артурии. Она много размышляла — после грозы в Лицее, после ночного фестиваля — топя возмущение в жарком поту тренировок, усмиряя скачущую мысль мерными взмахами сабли. И теперь она была готова взять реванш и отстоять свои мораль и идеалы, которые некогда были подвергнуты Гильгамешем столь жёсткой критике.
