Артур пожал плечами:
— Пусть так. Теперь тебе осталось набрать килограмм пять и снова ходить на учебу. А то смотри, отчислят, и у тебя будут проблемы с деньгами.
— А почему ты не поехал на этап?
Он помолчал, потом нехотя сказал:
— Меня уволили. Это должно было рано или поздно произойти.
Сестра ахнула:
— Артур! Почему?
— Сборная страны — не благотворительная организация. Им нет резона держать человека без потенциала.
— Это ты без потенциала? Да что за бредятина!
— Как ты сказала, давай будем реалистами. Я никогда не смогу достичь таких результатов, как Ромингер или хотя бы Тони. Я это знаю. И Регерс. И Брум. Мне в этом году надо поступать в универ, это последний год, дальше тянуть некуда. Ты не хуже меня знаешь, что поступить туда не так уж и просто. Надо зубрить кучу всякого дерьма — химию, биологию...
— Ну что же, — Рене села напротив него с пакетом молока и налила себе полстакана. — Тогда нам обоим есть смысл покончить с прошлым и начать жизнь сначала. Что ты на это скажешь?
— За это стоит выпить, — сказал Артур. — Давай-ка, убирай это. У нас есть Бэйлис, ты вроде бы его уважаешь?
Она нахмурилась:
— Арти, я как-то не привыкла кирять средь бела дня. Давай отметим попозже, вечерком, после ужина. И пирожные пригодятся тоже.
Интересно, как бы ей совсем отвертеться от выпивки. Беременным женщинам пить вредно. Она не скажет брату о ребенке, он узнает об этом, когда уже нельзя будет скрывать. Живот вырастет, наверное, через пару месяцев, не раньше, тогда будет поздно уже говорить об аборте. И Артуру придется принять как свершившийся факт, что его сестрица собралась заделаться матерью-одиночкой. А пока что никто ничего не узнает. Вот и славно. А с Бэйлис — что-нибудь придумаем. У них есть непрозрачные позолоченные ликерные рюмки, если она поставит их на стол, а потом аккуратненько улучит момент и выльет в раковину, он ничего не заподозрит.
В отличие от Ромингера, карьера Максин Ренар не взлетала с нуля в стратосферу. Она развивалась постепенно — третья группа, медленно растущий рейтинг, тридцать четвертое место, тридцать второе, двадцать седьмое. Достаточно, чтобы считаться многообещающим дебютом, но пока не более того. Журналисты и аналитики были добры к ней, потому что она была стабильна, ей всего двадцать один, и она хороша собой — болельщики таких любят. Никто бы не отказался иметь на своем счету честь открытия будущей звезды, поэтому ей доставалось больше внимания, чем другим девушкам постарше, которые делили с ней места во второй и третьей десятке турнирной таблицы. К тому же, она дружила с Ромингером, что тоже придавало ей определенный вес — в эти дни все, к чему он ни прикасался, обращалось в золото.
Они сидели в небольшом кафе неподалеку от отеля. Пока ни любители автографов, ни журналисты их не засекли, ну и хорошо. Отто достал сигареты, закурил, улыбнулся Максин:
— Куда Брауна дела?
— Ты не знаешь? Его уволили.
— Во как, — он нахмурился. — Брум?
— Кто же еще, — вздохнула она. — Да о чем звук, к этому давно шло. Он мне давно уже говорил, что если его не вышибут, он сам уйдет, ему учиться пора.
— И что теперь? — спросил он.
— Ничего, будет поступать на медицинский факультет.
— Понятно.
— А ты что? — поинтересовалась она. — Доволен собой? Не каплет и не дует?
— У меня все нормально, — пробурчал он.
— Оно и видно. Отто, Отто. Ты столько времени якшался со всякими тупыми бимбо , что не смог увидеть настоящую девушку.
— Ну мы опять об этом? — вяло возмутился он. — Хватит, Макс, надоело.
— Я твой друг. Кто, если не я, прочистит тебе мозги?
— Оставь мои мозги в покое. А вы видитесь с Брауном?
— Видимся, только не так часто, возможностей меньше.
— Что он рассказывает? — неловко спросил он.
Ага, подумала Макс. Нам интересно.
— Да ничего, записался на подготовительные курсы в универе.
— И... все?
— Дай-ка подумать. Ну, весной планирует месяц провести в Женеве у деда в его бывшем отделении, типа в рамках подготовки.
— В каком отделении?
— Ты же знаешь, у него дед — очень известный врач, только уже не работает.
— А, ну да, — Отто хмуро посмотрел на нее, не решаясь напрямую спросить о Рене. Макс видела его насквозь, но не собиралась облегчать ему жизнь. К тому же, она не решила, стоит ли рассказывать о том, что она знает. Ну услышит он, что Рене очень страдает, и что это изменит? Он вернется? Если бы. Он же и сам явно страдает, непонятно — как другие этого не видят? Но принял это дебильное решение бросить Рене, и осуществляет его с тупой решимостью стенобитного орудия, и она понятия не имеет, как вбить в эту красивую башку толику здравого смысла. Такой умный по жизни, Ромингер всегда отличался редкостной глупостью во всем, что касалось женщин. Но сейчас превзошел сам себя — ведь любит девушку, еще как любит. И она его тоже. А вот взял и бросил, идиот.
Макс еще не закончила дразнить его:
— Ах да, совсем забыла. Он хочет купить новую машину...
— Да? А чем ему старая плоха?
— Ну не все же по четыре года, как ты, на одной машине ездят.
— И куда он старую? — Отто обратился в слух. Может, Рене начнет ездить?
— Купить хочешь? — поддела Макс.
— Кадиллак?! Боже упаси. На бензине и налогах разорюсь.
— Жаль, он мог цену хорошую дать. Продавать, конечно, собирается.
— Да у меня и так новая машина появилась. Шефер звонил вчера.
— Да ну? Какая? Ауди?
— Конечно. Сотка. Макс, а что еще он говорит?
— Ромингер, ты же хочешь спросить о Рене. Почему так прямо не скажешь?
— Ничего я не хочу.
— Нет? Ну ладно. Почему нам меню не несут?
Официантка будто услышала и тут же материализовалась около их столика. Дала им меню, порекомендовала запеченную индейку и попросила у Отто автограф, вырвав лист из своего блокнота.
Отто обычно был добр к болельщикам и не ленился писать что-то вроде 'Тиа с любовью', даже если эта Тиа оказывалась сорокалетней теткой. Но на этот раз он с отсутствующим видом черкнул свою подпись и мрачно уставился в меню. Официантка отошла.
— Я возьму 'Цезарь' с креветками и эту индейку, — жизнерадостно сказала Макс. — А ты?
— Я подумаю. Ну?
— Что ну?
— Рене. Что?
— Что?
Отто вздохнул:
— Ладно, кончай этот балаган. Как она?
— Я ее не видела давно.
— Ну и? — он заерзал в кресле и потянулся за новой сигаретой. Макс не преминула проворчать:
— Ты слишком много куришь.
Он молча сверлил ее взглядом.
— Что ты хочешь услышать, Отто? Что она ночей не спит и оплакивает тебя, любимого? Да?
— Я хочу, чтобы у нее было все в порядке.
— Тогда тебе не повезло. Она явно в тяжелой депрессии. Молодец, Ромми. Ты настоящий кретин.
Он промолчал с несчастным видом, видимо, вполне согласный с подобным определением. Макс проворчала:
— Вы оба несчастны, и все из-за тебя.
— Ничего подобного. У меня все хорошо.
— Почаще себе говори об этом, может, поверишь, — сладко улыбнулась девушка. Официантка подошла и спросила, выбрали ли они, что закажут. Макс попросила бокал красного вина, 'цезарь' и индейку, а Отто — пиво, салат из морепродуктов и говяжий ти-бон.
Макс тяжело вздохнула:
— А я тоже хотела тебе что-то сказать.
— Говори.
— Знаешь, мне просто некому больше.
— Ну?
— Пообещай, что никому не скажешь.
— Не скажу.
Она тяжело вздохнула:
— Боюсь, что у меня проблема. Я беременна, уже месяц.
Он потрясенно уставился на нее.
— Ты шутишь?
— Да уж какие тут шутки...
— Вы что, не предохранялись?
— Предохранялись, конечно.
— Тогда как?
— Тебе интересно?
— Просто непонятно.
— Да что тут непонятного, — вздохнула Макс. — Я пила таблетки. Забыла их дома, когда ездила в Леви. Там в аптеке их не оказалось. Он ведь туда не ездил, ну я и подумала, что ничего страшного, ну пропущу неделю. А дома снова начала пить. Потом уже аннотацию прочитала, что так нельзя.
— Круто.... А эти таблетки не повредят ребенку?
Макс тяжело вздохнула и не ответила.
— Ну и что дальше? — спросил Отто.
— Вот что бы ты сделал на моем месте?
— Я не могу быть на твоем месте. Я мужчина.
— Хорошо. Тогда что мне делать, по твоему мнению?
— Как это 'что'? Ничего. Родишь и будешь растить.
— Ничего? А вот посмотри. Если я решу рожать, я потеряю этот сезон и следующий, потому что рожать бы пришлось в сентябре. Меня бы выгнали из сборной, со спортом было бы покончено. Нереально вернуться, пропустив 2 сезона. А я ничего больше не умею, кроме как кататься на лыжах. Как бы я прокормила себя и ребенка?
— Ты ничего не забыла? — холодно спросил Отто.
— О чем ты?
— О папаше. Ты же не сама залетела.
— А что папаша?
— Он должен вас содержать, вот что.
Макс вздохнула еще тяжелее:
— Ты не понимаешь. Я не хочу выходить за Артура. И я совершенно не уверена, что он бы согласился, чтобы я рожала. И самое главное, я вообще не хочу рожать.
— А ты ему говорила?
— Нет. И не собираюсь.
— Слушай, ты вообще в адеквате? — мрачно спросил Ромингер. — Ребенок его?
— Конечно, его. Чей еще!
— Ну так он же его отец! Почему ты не хочешь ему сказать?
— Что бы ты сделал на его месте?
Эта постановка вопроса не вызвала у Отто никаких затруднений, он быстро ответил:
— Однозначно. Взял бы тебя за шкирку и поволок в загс.
— Ну а я не пойду за него замуж! Отто, пойми, он понятия не имеет, что делать со своей жизнью, он сейчас учиться будет, куда ему детей заводить? Если я сделаю аборт, всем будет лучше!
— Ты, я вижу, все решила, — Ромингер посмотрел на нее с отвращением. — А что это живой ребенок, не подумала?
— Послушай, тебе легко морализировать! — разозлилась Макс. — Тебе-то что, ведь это моя жизнь!
— Не твоя! — взорвался Отто. — Ты собираешься угробить ребенка ради своей гребаной карьеры!
— Отто, я не жду твоего одобрения и благословения, — тихо сказала она.
— А чего ты ждешь? Поддержки? Ну так хрен ты ее получишь! Если бы ты решила рожать — тут другое дело.
— Ничего я не хочу, — надулась Макс. — Я думала, ты мой друг. Ладно, проехали. Забудь. — Она встала из-за стола. Он схватил ее за руку и потянул вниз, заставляя ее сесть обратно.
— Хорошо. За меня ты пойдешь?
Она пораженно замолчала, глядя на него во все глаза. Видно было, как ему не хотелось это говорить. Но он сказал. Она не ожидала такого. Он сидел перед ней, его губы были плотно сжаты, в глазах — все девять кругов ада, он вытряхнул очередную сигарету из почти пустой пачки и ждал ее ответа.
— Отто. Ты с ума сошел? Ты собрался брать на себя чужого ребенка? Уж не говоря обо мне.
Он молча смотрел на нее.
— И я тебе никогда не нравилась.
— Это не так. Ты мой друг.
— Друг, кореш вроде Ноэля Пелтьера? С которым вы просто валяете дурака на фрирайде? И ты это полагаешь причиной...
— Максин, я серьезно говорю. Ты выйдешь за меня замуж и родишь ребенка. — Он впервые за 5 лет знакомства назвал ее полным именем.
— Ты все еще несешь власяницу за Мону Риттер, — горько усмехнулась она. Его лицо окаменело. Макс прошептала: — Прости. Я не должна была это говорить. Не сотрясай зря воздух. Я не пойду за тебя. Я не могу сломать твою жизнь.
— Это все пустые разговоры! Ты не можешь убить ребенка!
— Я не приму твою жертву, Отто. Понял ты меня или нет? Я не пойду за тебя! И я сделаю аборт!
— Макс, послушай меня...
— Это ты меня послушай! Ты не любишь меня!
— Да к черту всю эту любовь, не в ней дело!
— Ты любишь Рене! — отрезала она.
— Нет!
— Ты просто боишься себе признаться!
— Рене не беременна, в отличие от тебя!
— Да кто тебе это сказал?!
Отто пораженно уставился на нее. Ему не хватало воздуха, ощущение, как от удара в поддых.
— Она... беременна?
— Я этого не говорила, — быстро сказала Макс.
Он нахмурился:
— Говори! Да или нет?
Макс нехотя ответила:
— Я не знаю.
— Правда не знаешь?
— Правда не знаю. Ни она, ни Артур мне ничего не говорили.
— Значит, будет так, — Отто решительно затушил сигарету. — Я сейчас звоню Брауну...
— Нет!
— ...Говорю ему про тебя и спрашиваю насчет Рене.
— Отто!
— ... Если она беременна — извини, я отзываю свое предложение. Если у нее ребенок, то он мой, и я отвечаю за него. Если она не беременна, а Браун не женится на тебе, значит, все, мы с тобой женимся. Ты рожаешь, и я вас обеспечиваю, и мы вместе растим твоего ребенка.
Пришла официантка, поставила перед ними салаты. Никто из них не обратил внимания, только замолчали, пока она не отошла.
— Ты обещал никому не говорить!
— Плевать, что я обещал!
— Ромингер, если ты скажешь ему, что я беременна, ты мне больше не друг!!!
— Не так! Если ты сделаешь аборт, я тебе больше не друг!
Они только что почти кричали друг на друга, и вдруг повисло молчание. Наконец Макс покачала головой.
— Нда... — медленно сказала она. — Тогда у нас нет вариантов. Мы больше не друзья. Отто, теперь послушай меня. Если бы я хотела выйти за тебя, я могла бы с тем же успехом выйти и за него, тем более что отец ребенка — он. Но я не хочу замуж ни за кого из вас, и вообще ни за кого! И рожать сейчас не буду в любом случае! Отто, это все-таки моя жизнь, и пусть я даже потеряю твою дружбу, но я все равно буду сама решать, как мне жить. Я не дам тебе распоряжаться моей жизнью. За кого выходить, когда рожать — это мое дело. Не твое.
— Это ребенок не только твой, но и Брауна, и он имеет право знать и участвовать в решении.
— Отто, я прошу тебя, не надо. Ты только сделаешь этим всем хуже.
— Я дам твоему ребенку шанс.
— Ты не Господь Бог!
— Это пустая болтовня. Браун должен знать. Ты не имеешь права скрывать от него!
— Да кто ты такой, чтобы решать за меня?
— А ты кто такая, чтобы решать за него?
— Как мило с твоей стороны так блюсти его интересы!
— Ты хоть понимаешь, что тут есть еще и интересы ребенка? Если Браун их защищать не намерен, то я делаю это!
— Да иди ты к черту!
— Сама иди! Я сейчас же ему позвоню.
— Ты предатель!
— Хватит, я не собираюсь с тобой спорить! — Отто бросил на стол несколько банкнот за нетронутый ужин и пошел к стойке. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.
— Мне нужен телефон, — рявкнул он бармену по-французски.
— Вон таксофон, пожалуйста. Нужна телефонная карта? Звонок местный или международный?
— В Швейцарию, Цюрих.
Рядом как раз оказалась официантка, обслуживавшая их, и Отто остановил ее.
— Мадемуазель, Вы могли бы мне помочь? Я сейчас буду звонить, если трубку возьмет девушка, я передам трубку Вам, и Вы попросите позвать Артура.
— Хорошо, мсье.
Артур смотрел новости по телевизору, когда зазвонил телефон. Рене еще днем прилегла поспать и до сих пор не выходила, поэтому он быстро взял трубку.
— Алло?
— Привет.
— Привет, — холодно ответил Артур, узнав голос Ромингера.
