— Мари, это невероятно, мне доложили, что вы привели обоз с порохом и свинцом. Я вижу его. Но где вы взяли такую роскошь?
— Там же где и всегда! У испанцев! Это мой трофей, и я хочу, что бы мне за него заплатили. Согласна на треть его номинальной стоимости. Но это предложение только для вас, мой дорогой Себастьен, как для старого друга.
— Вы безумно щедры, Мари. Вы привезли мне победу. Намюр теперь будет взят с меньшими потерями, пожалуй, и не только Намюр... Я смогу заплатить вам гораздо больше, чем треть, которую вы просите.
— Прекрасно, у меня есть еще кое-кто для вас.
— И кто же это?
— Испанские пленные, офицеры и идальго. Мне негде их содержать, потому я тоже готова их продать. Но это уже дорого. Как выяснилось, среди них есть один герцог, да и все они не бедные. Продаю их вам оптом, за сто тысяч ливров, и уверена вы заработаете на них изрядную прибыль. И к тому же им будет легче поклясться вам, как маршалу и мужчине, в том, что они более не будут воевать против Франции, чем клясться в этом мне, женщине.
— Отлично. Это еще более роскошный подарок! Я покупаю их всех у вас за эту цену. Что-то еще?
— Маленькая частная просьба. Вы можете отправить с королевским курьером мое частное письмо?
— Для вас, Мари, все что угодно! Ведь это исключительно благодаря вам в моей жизни произошла такая удивительная метаморфоза, это вы задали импульс моей стремительной карьере. Давайте ваши письма, все будет отправлено сегодня же. Надеюсь, теперь, когда все дела мы уладили, вы отобедаете со мной?
— Только в компании двух моих офицеров.
— Хоть всей вашей армии! Приглашайте ваших людей.
Боевые действия в Испанских Нидерландах носили изматывающий характер и состояли из изнурительных манёвров, разбавленных затяжными, тщательно подготовленными осадами. В конце июня 1692 года маршалы Люксембург и Вобан овладели Намюром, который не получил ни подкреплений, ни провианта, ни тем более долгожданный обоз с порохом и свинцом. А вскоре, 3 августа, Люксембург и Вобан одержали победу при Стеенкеркене, севернее Монса. В этих условиях важнейшая роль принадлежала не столько полководцам, сколько искусству военных инженеров вроде Вобана и Кугорна. И я внесла свою изрядную лепту в эти победы, лишив испанцев пороха и свинца, фуража и провианта.
Я воевала так год, практически без боевых потерь. Но общие потери моя личная армия все же понесла — мне пришлось выгнать одну пару за публичное непристойное поведение, раздражавшее всех остальных. И еще двоих мужчин — за попытку ограбить крестьян. Эту глупость я вообще не поняла — маленький бочонок пива и кусок окорока, которые они отобрали, стоил сущий мизер, деньги у них были, и не малые. Первоначально я хотела их повесить для острастки, но меня отговорили, убедив, что изгнание это достаточное наказание. Поскольку в бою они были хороши, им всем честно выплатили их долю в трофеях и выгнали из нашего лагеря. Надеюсь, они благополучно добрались домой с деньгами. Остальные, особенно барышни, и главное моя внучка, вели себя достойно и целомудренно.
В конце мая 1693 года мой лейтенант Антуан де Бразьер доложил:
— Ваша милость, мы захватили несколько пленных, и один из них рассказал, что вскоре к испанцам должен прибыть обоз не только с порохом и свинцом, но и с деньгами, с оплатой для их армии. Думаю, это достойная цель для нас. Именно такая как вы любите.
— Да, Антуан, безусловно, это очень лакомая цель, но склонна думать, у этого обоза будет очень большой конвой.
— Вероятно, вы правы. Но вот что я думаю. Конвой и этот обоз будут двигаться вот по этой дороге, а вот в этих местах большая численность им не поможет, скорее будет помехой в этой узости между лесом и каналом. Вот здесь, или здесь... — Антуан указал несколько мест на карте, — И еще... Если еще мы вот здесь взорвем мост, пороха у нас для этого хватит... То они и сбежать не смогут...
— Хммм... Рискованно, но может и получиться. Давайте поедем туда и на месте еще раз постараемся все проверить.
Мы так и сделали. Я убедилась — место, выбранное Антуаном, вполне подходящее для засады, и если все сделать правильно, то шанс на успех очень высокий.
Фортуна меня не подвела — мы смогли захватить этот обоз, перестреляв почти всю его охрану, но все же пятеро моих людей были ранены, в том числе и Антуан — он забыл об осторожности, и получил удар шпагой в бедро от недобитого ландскнехта. Но рана была чистой, и до свадьбы все зажило, впрочем, рана Антуана зажила гораздо раньше его свадьбы с моей внучкой.
В этом обозе действительно были и порох со свинцом и деньги, и провиант. Денег не так что бы особо много, но подведя итоги, за вычетом всех моих расходов и моей генеральской доли, каждому солдату в моей армии причитается по пятнадцать тысяч ливров. Я решила закончить на этом свою личную войну. Боль сердечная, терзавшая мою душу после смерти любимого несколько улеглась и притупилась, сменившись волнениями за судьбу внучки, которая рискует слишком уж сильно. Да и зрелищем других смертей я пресытилась давно. Все же война не место для дев, тем более для юных дев. Впрочем, на войне всем плохо. О чем я и объявила своим людям, предоставив им выбор — вступить во французскую армию (с маршалом Вобаном я договорюсь!) или вернуться домой с деньгами. Четверо решили продолжить службу, а остальные решили более не рисковать и вернуться домой с деньгами. Особенно рада была незамужняя девица — она возвращается домой не только с весьма приличным приданным, но и с молодым мужем, уже как дворянка, жена шевалье, а не простолюдинка.
— Антуан, и ты Жанна, ко мне.
Они выполнили мой приказ, и пришли в мою комнату.
— Жанна, снимай маску, игра закончена. Антуан, надеюсь, Жанна уже рассказала вам все?
— Что "все", ваша милость?
— То, что она моя внучка, и что это она придумала всю эту интригу ради того что бы я забыла свои мысли о суициде. Она все это придумала, хотя не могла себе представить до конца, что из ее идеи получится. Итак, я уверена вы не передумали и поженитесь? Я беру обратно свои слова о том, что "после" вы забудете о вашей сговоренной невесте. Но мои слова о том, что вы завоюете приличное приданное, остаются в силе. Вот вы его и завоевали. Это не только деньги, но и благосклонность нашей семьи.
— Да, ваша милость, мы не передумали, и мы поженимся. Коль Жанна ваша внучка, я официально прошу у вас ее руки.
— Благословляю вас, дети, ой, внуки мои. Добро пожаловать в семью, шевалье де Бразьер, в нашу семью! В нашей семье один за всех и все за одного! Если у вас возникнут трудности — мы всегда поможем. Но если вы, упаси вас Господь, хоть чем-то , хоть самой малостью обидите мою внучку, или вздумаете ей изменить, то лучше сами наложите на себя руки в этом случае!
Жанна и Антуан, как мой подарок на вашу свадьбу я отдаю вам свою долю наших общих трофеев. У вас теперь будет более шестидесяти тысяч ливров. На эти деньги вы сможете купить в Гиени приличнейшее поместье. И не древнюю готическую крепость, а типичную для нашего края "шартрезу" (chartreuse) : Просторный одноэтажный или двухэтажный благородный дом современной постройки из красивого местного золотистого известняка с высокой черепичной крышей, и большими прямоугольными окнами, выходящими в закрытый парадный двор (cour d'honneur). У такого дома обязательно есть массивные винные погреба (les chais) со сменными дубовыми бочками и прессами для винограда. Вокруг этого дома будут ваши земли — как минимум сто бордосских арпанов первоклассных виноградников. Вино отсюда идет на экспорт в Англию, в Нидерланды, и в другие страны, что приносит приличный доход тысячи в три ливров ежегодно как минимум. В наши дни из-за войны с экспортом не все так просто, но это временно. Лесные угодья (дубравы) для производства бочек и дров для мануфактур. Пойменные луга вдоль Гаронны или Дордони, где пасут скот (овечья шерсть и кожа — прямое сырье для наших текстильных и кожевенных мануфактур). Речная пристань (Un embarcadère) — собственный причал на реке. Это позволяет грузить бочки с вином или тюки с сукном на баржи-габарры и отправлять их напрямую в порт Бордо, минуя грабительские внутренние таможенные пошлины других синьоров. Водяные мельницы (Moulins à eau / Moulins à foulon), за такие деньги в стоимость входит как минимум одна крупная мельница. Она может быть не только мукомольной, но и валяльной (сукновальной), где сила воды используется для обработки тканей. Думайте, если что-то решите, то я помогу, в тех краях я не последний человек. А я уже удовлетворила свою жажду мести, и вскоре я вернусь в Ла Фер, воспитывать первых правнуков, уверена что скоро к ним прибавятся и ваши дети.
— Бабуля, спасибо, ты просто золото! Дай я тебя расцелую! — обрадовалась Жанна.
— Не смущай меня, внученька. Да, Антуан, я вижу вы в смятении. Если вы желаете остаться в армии, то я могу замолвить за вас словечко маршалу Вобану и он с радостью вас примет на службу минимум лейтенантом или уже даже капитаном. Но боюсь, что поскольку вы привыкли к моей манере воевать, вам будет очень тяжело в обычной линейной пехоте. Я могу попробовать поговорить со своими старыми знакомыми в Париже, и возможно вас возьмут на дипломатическую службу, то есть на такую службу, в которой ваш недавний опыт будет учтен более чем положительно. Подумайте об этом.
— Да, мадам маркиза, я бесконечно благодарен вам за все, что вы сделали для нас с Жанной. Я подумаю насчет дальнейшей службы, а пока мы с Жанной хотим вернуться домой и обвенчаться наконец-то.
— Бабуль, я тоже этого хочу, всем сердцем! — добавила Жанна.
Вскоре мы вернулись в Париж, а после второго венчания моей внучки Жанны с шевалье де Бразьер в Нотр-Дам (в первый раз их обвенчал старый кюре в маленькой деревенской церквушке неподалеку от Уи, но мы об этом никому не говорили!), я вернулась в свой Монфланкен и снова занялась живописью, которую забросила после смерти моего любимого Франсуа. А правнуков для воспитания мои внуки привезли ко мне сами...
Сентябрь 1715 года
Париж, Королевская площадь
Я с горечью и болью в сердце пишу эти строки. "С болью в сердце" вовсе не потому что я постарела и у меня стало болеть сердце. Дай Бог всем в моем возрасте такое здоровье и возможность так же активно жить в столь преклонном возрасте. Мое сердце болит вовсе не и-за проблем с моим личным здоровьем. Мое сердце болит, потому что моя Франция больна, и как бы ни смертельно для ее монархии и самой страны. Я думаю, что повторение событий английских революций, которым я была свидетельницей, а иногда и активной участницей, во Франции уже не минуемо. Вопрос только во времени, когда все взорвется.
Франция конца XVII века и начала нового, XVIII века, в результате неумного правления Людовика XIV пережила страшные природные катаклизмы ценой ужаснейших жертв. "Великий голод" 1693-1694 годов и особенно страшная зима 1709 года унесли жизни около двух миллионов французов. Люди ели траву и кору деревьев, пока в Версале устраивали балы. Никакой "густонаселенностью" страна уже не может компенсировать такие потери — целые регионы обезлюдели. В моих доменах такого ужасного голода не было — принцип создания и сохранения резервов, всех резервов, и денег, и зерна, и другого — выработанный моей мамой и неуклонно соблюдаемый нашей семьей, спасли людей в наших доменах.
Но в целом дела во Франции стали печальны и трагичны. Во Франции, а не в Версале, в котором "все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо" — так мне сказал сам Луи XIV — я недавно навестила Версаль в очередной безуспешной попытке образумить короля.
Чтобы финансировать свои бесконечные войны (особенно тяжелейшую Войну за испанское наследство), Луи XIV буквально выжал из страны все соки. Луи ввел новые, невиданные ранее налоги, такие как капитация (подушная подать) и десятина, которые собираются с невиданной жестокостью. Во Франции начался жестокий экономический паралич. Из-за изъятия денег у людей некому стало покупать наши товары, и мануфактуры закрываются одна за другой, что порождает порочный замкнутый круг саморазрушения и еще большего обнищания нашего народа.
Мануфактуры нашей семьи еще держатся и продолжают работать как обычно благодаря развитой многосторонней системе экпорта в самые разные страны (иногда и в те, с которым Франция воюет в данный момент), которую мы налживали многи годы и десятилетия. Но я с ужасом думаю о том, что и этот экспорт король в очередном приступе глупости сможет разрушить. Вероятно, в этом случае мне прилется стать новым Равальяком или Фельтоном, дабы если не спасти наши дела, то хотя бы отомстить?
Написано на полях манускрипта другим пером и другим почерком:
"Моя пра-пра-пра-бабушка оказалась Кассандрой, предвидешей будуще удивительно точно. Сегодня, в 1794 году, мы вынуждены пожинать отравленные плоды правления этого безумца Луи, прозванного "солнцем". "Черное солнце" как его назвала наша Великая Бабуля"
Великий военный инженер и мой старый друг, маршал Себастьен Вобан, к старости осознал наконец-то ошибочность всех своих дел, и, пытаясь спасти страну, в 1707 году написал трактат "Королевская десятина" ("La dîme royale"). Он описал катастрофу, постигшую Францию, так:
"Почти десятая часть населения доведена до нищенства (la mendicité), народ доведен до крайней нищеты (la misère extrême du peuple) и буквально просит милостыню; из оставшихся девяти частей — пять не в состоянии подать эту милостыню, потому что сами доведены до такого же несчастного состояния..."
За это Луи XIV отправил Вобана в отставку. И мой старый друг вскоре скончался.
Но лично я считаю, что Вобан лицемерит — изряднейшая доля безумных военных расходов Луи XIV в те годы, которые собственно и привели французский народ к нищете, это расходы на строительство его крепостей. Вобан построил заново тридцать три крепости и радикально перестроил триста старых крепостей. Потребность Франции в этих фортификациях была крайне сомнительна, а полезность у этих крепостей полностью отсутствует. Да, его крепости крайне тяжело штурмовать. Но зачем штурмовать то, что очень легко блокируется, а после устраивается повторение истории Ла Рошели 1628 года, в которой от голода и цинги умерло три четверти жителей?
Впрочем, примерно за полгода до окончания моих приключений в Испанских Нидерландах в 1693 году я тоже захватила один укрепленный замок возле городка Уи, а затем мне сдался и сам этот городок, чем-то похожий на мой Монфланкен. Это оказалось очень просто, особенно когда тебе помогает Фортуна. Дело было так. Накануне, проделав за двое суток путь почти в шестьдесят миль вглубь Нидерландов, далеко от зоны боев, мы почти без стрельбы захватили большой обоз с порохом, свинцом, ядрами и провиантом. Нидерландские и немецкие союзники испанцев тут, как они считали в своем глубоком тылу, были очень беспечны, конвой у этого обоза был очень мал. Нам хватило всего-то пары-тройки выстрелов, которыми были убиты командир-идальго и его капрал, что бы остальные сдались. Выяснив у возчиков, куда они направлялись, я посоветовалась с Антуаном и внучкой, и мы решили рискнуть. Антуан оделся как командир-идальго, Жанна, не снимая своей маски, оделась как испанский капрал, и через пару часов мы спокойно въехали в ворота этого замка. А дальше все было просто — гарнизон замка, застигнутый врасплох, не сопротивлялся "зеленым призракам". Затем, видя, что случилось с цитаделью их сеньора, город сам открыл мне свои ворота.
