(Судя по тексту этого манускрипта Франсуа де Рокфёю удалось синтезировать или так называему "Бертолетову соль" или даже "гремучую руть" — ВП)
А вскоре началось то, что я первоначально сочла глупой и неуместной шуткой — к Рождеству меня стали осаждать женихи! Ко мне, семидесятилетней старухе, стали свататься молодые люди, которым едва ли больше тридцати лет, или столько даже еще и не исполнилось! Да что там за тридцать, некоторым едва перевалило за двадцать.
Первым, именно в канун Рождества ко мне заявился свататься виконт де Вард, внук того самого маркиза де Варда, который стремился сделать своей любовницей мою маму в далеком 1627 году. Я отказала ему достаточно резко, но в пределах формальной вежливости:
— Ваше бескорыстие, виконт, меня пугает. Je crains, Monsieur, что моя скромная персона будет лишь обузой для ваших амбиций. Вы заслуживаете гораздо более молодой и легкой судьбы, не обремененной моим прошлым. Прощайте!
Я решила, что в Париже мне более оставаться не следует, но я никак не могла решить что мне делать дальше — вернуться в мой родной Монфланкен или переехать в Ла Фер, и заняться воспитанием младших внуков и первых правнуков?
Но в Рождество женихи зачастили ко мне как некогда к Пенелопе. Вот же нахалы, ничего святого для них нет, ничто их не смущает и не отвращает — ни мой возраст, ни то, что я овдовела совсем недавно, а традиции предписывают соблюдать траур два года. Они знают, что формально я теперь одна из самых богатых невест Франции, и кроме этого их ничто более не интересует.
— Le mariage est une charge que j'ai déjà portée. Aujourd'hui, je préfère garder ma liberté plutôt que de contracter une nouvelle alliance, si flatteuse soit-elle.
("Брак — это бремя, которое я уже несла. Сегодня я предпочитаю сохранить свою свободу, нежели заключать новый союз, каким бы лестным он ни был").
Это я сказала второму, и третьему, и всем последующим.
Следующих женихов я не запомнила, а вот восьмой или седьмой (Или это был уже десятый? Ах, не помню, я их не считала!) молодой человек, был чем-то похож на одного из моих внуков, и одет он был скромно, почти как гугенот, но со вкусом, и поэтому он показался мне милым. Он заявился ко мне через год после смерти моего любимого Франсуа, осенью 1691 года. Так же меня до глубины души тронула его честность в странном сочетании с наглой вызывающей развязностью на грани откровенного хамства, за которое я могла бы и убить. Этот молодой человек, сразу сказал, что сватается ко мне по совету своей сговоренной невесты ради наследства, каковое они надеются получить после моей смерти весьма скоро. Как ни странно, но его нахальная прямота и честность разогнали мою тоску, и я впервые за целый год смогла рассмеяться, что весьма удивило моего гостя. Похохотав, я сказала этому честному нахальному молодому человеку:
— Послушайте, шевалье. Во-первых, я слишком стара, чтобы покупать себе сына. Monsieur, je suis touchée par votre démarche, mais j'ai passé l'âge d'avoir un époux; tout au plus pourrais-je. Mon cœur et ma fortune restent fidèles à la mémoire de mon défunt époux. Je ne saurais profaner son héritage en le transformant en dot.
(Месье, я тронута вашим шагом, но я вышла из того возраста, чтобы иметь супруга; максимум, что я могла бы вам предложить — это роль сына, но у меня уже есть наследники. Мое сердце и мое состояние остаются верны памяти моего покойного супруга. Я не могу осквернить его наследие, превратив его в чьё-то приданое).
Он встал, явно намереваясь откланяться, но я приказала ему остаться.
— Сядьте в кресло и выслушайте до конца внимательно то, что я хочу вам сказать...
Немного поколебавшись, он выполнил мой приказ.
— Так вот, что касается вашей сговоренной невесты и вашего приданного. Мы можем помочь друг другу в решении наших проблем.
— Это как, ваша светлость?
— Вы ищите приданое, а я хочу отомстить и я ищу смерть. Война может дать нам все это, мне — месть, вам — деньги. Кстати, шевалье, вы где-то уже воевали? И что, по-вашему, требуется для войны?
— Нет, мадам, я еще нигде не воевал... Но я думаю что для войны необходимы пушки, мушкеты, порох, шпаги, амуниция, кони, и солдаты, естественно...
— Да, это все требуется, но это все вторичные пустяки. Запомните, для войны всегда требуются только три вещи: деньги, большие деньги и очень большие деньги! А главное — ум! А все остальное, то, что вы перечислили — это следствие денег. Нет ума — нет денег. Нет денег — нет ничего, ни пушек, ни мушкетов, ни пороха, ни солдат. Соответственно и войны тоже. Так вот, если вы умны и храбры...
— Мадам! Да как вы смеете! — он подскочил с кресла, и попытался схватиться за шпагу.
— Не делайте глупостей, шевалье! Я могу убить вас раньше, чем вы обнажите вашу шпагу едва на четверть. Но мне вовсе не хочется это делать. К тому же я давно пообещала Его Величеству не убивать соотечественников по пустякам. Потому сядьте в кресло и выслушайте меня внимательно.
Постояв пару минут, он убрал руку с эфеса и снова сел в кресло.
— Вот так-то лучше. Слушайте, у меня есть некоторый опыт войны, и для моей новой войны мне требуется полсотни храбрецов, но таких храбрецов, которые будут беспрекословно выполнять все мои приказы, какими бы странными и необычными эти приказы вам бы не казались. Я прикажу стрелять — вы стреляете, я прикажу убегать — вы убегаете, я прикажу умереть — вы умираете, я прикажу казнить пленного или не выполнившего мой приказ — вы это мгновенно исполняете. Все как в армии, но только еще жестче и дисциплинированее. Если вы готовы поступить под мое командование и выполнять все мои приказы так, как я сказала, то я вам гарантирую — вы завоюете ваше приданное. Хотя вряд ли вы после этого захотите вернуться к вашей сговоренной невесте, к этой "Une coureuse de dot par procuration" (Охотнице за приданым по доверенности). Подумайте об этом. Даю вам день на размышление. Если у вас есть храбрые и дисциплинированные друзья, которые согласятся воевать под моим командованием, то приводите и их. А сейчас я вас более не задерживаю.
— Воевать? Под вашим командованием, мадам? Вы умеете командовать войсками?
— Да! Умею, и я делала это неоднократно. В первый раз когда громила Фронду Принцев в Гиене... Хотя, да, откуда вам знать это, вы тогда еще не родились...
— Фронду Принцев? — он переспросил, — Вы громили ее в Гиене? Ээээ... это, этим как его, а! Вспомнил! Побоищем при Монфланкене, о котором с ужасом вспоминали немногие выжившие испанцы и фрондеры, и котором ходят легенды, командовала женщина... Так это были вы???
— В том побоище при Монфланкене, о котором вы изволили вспомнить, командовал мой покойный супруг, мы тогда еще не были маркизами де Рокфёй. Этот титул Его Величество восстановил для моего супруга как награду за наш вклад в победу над Фрондой.
— Боже мой! Так вы та самая виконтесса де Ла Фер, баронесса де Монфланен?!... Мой дед служил в королевской гвардии при осаде Бордо! Он рассказывал, что пока пушки маршалов молчали, одна единственная женщина смогла перекупить вождей мятежной l'Ormée, затем заставила убраться из города испанцев, стравила бунтовщиков между собой и открыла ворота Бордо для короля без единого выстрела... Вы — та, кто усмирил Бордо?! [1, 2] Господи, простите меня! Как же я был слеп! Мне сказали только "богатая старая вдова маркиза де Рокфёй" и я и не подумал кто это может быть... Покорнейше прошу простить мою глупость, маркиза!
И он упал на колени передо мной.
— Вот еще чего. Только этого и не хватало... Встаньте, шевалье! Вы были просто недостаточно информированы. Я прощаю вам этот ваш мелкий промах. И кстати, я запамятовала, как ваше имя?
— Антуан, Антуан де Бразьер, к вашим услугам, ваша светлость! — Он поднялся с колен, поклонился и затем снова сел в кресло.
— Антуан, красивое имя... Так что вы решаете?
Антуан встал с кресла, сделал шаг назад, встал "смирно", обнажил шпагу плавным, но решительным движением. Антуан поднял эфес шпаги к уровню своих губ, целуя крестовину в знак христианской клятвы, а затем опустил острие клинка к полу, к моим ногам. Затем Антуан опустился на правое колено, держа шпагу острием вниз.
— Ваша светлость. Перед лицом Бога и моей честью дворянина, Sur mon honneur, я отдаю вам свою шпагу. Отныне моя жизнь принадлежит вашему приказу (Ma vie est à vos ordres).
Это было весьма неожиданно, но я тоже встала с кресла, сделала шаг вперед и протянула ему правую руку для поцелуя. Поцелуй руки в этот момент — это не романтический жест флирта. Это акция принятия вассалитета. Он целует мою руку, руку власти, он признает меня своим сюзереном. Это baiser d'hommage (поцелуй верности). С этого момента Антуан де Бразьер мой вассал.
— Встаньте, мой офицер. Отныне ваша шпага принадлежит моему трауру. Вложите её в ножны и приготовьтесь к походу. Мы вскоре отправимся за вашим приданым и моей местью.
Он встает с колена, а я смотрю на него холодным, проницательным взглядом пожилой женщины, которая вновь почувствовала себя молодой мадмуазель-сорвиголова:
— Сила, мой Антуан, не в том, чтобы проливать свою кровь галлонами, а в том, чтобы заставить врага сдаться самому. Мой супруг держал шпагу у горла Бордо, пока я перерезала нити их заговора. Но сегодня враги Франции забрали его жизнь, и мне нужны люди дела. Раз ваш дед понимал, что такое верность короне, вы должны знать, где искать верных людей. Шпагу в ножны. Ваша задача — собрать сорвиголов, которые умеют не просто махать железом, а подчиняться приказу и держать язык за зубами. Покажите мне, на что вы способны. Об остальном поговорим позже, когда вы докажете, что ваша голова стоит больше, чем ваше нахальство и упрямство. Ступайте.
Если он проявит себя, покажет свой ум, мужество и храбрость, то я познакомлю его со своими внучками, а дальше, как Бог даст. Браки свершаются на небесах!
1692 -1693 годы.
Испанские Нидерланды.
Нас называли vestes vertes. Зеленые куртки. Или "зеленые призраки" чаще всего. Мы внезапно появлялись из ниоткуда, наносили удар и исчезали в никуда.
Мы — это мои четыре дюжины сорвиголов разного возраста, часть из них набрал Антуан, часть — это дети и внуки моих ветеранов из Монфланкена, их я набрала сама. Неожиданностью для меня стало то, что среди этих четырех дюжин сорвиголов оказалось пять девиц. Но только одна из них не скрывала, что она девушка и одевалась в основном так же, как и я — в платье, но с кюлотами под легкой верхней юбкой. Остальные одевались как мужчины, а одна девица еще и скрывала свое лицо под маской, утверждая, что ее лицо ужасно обожжено порохом, и она не хочет никого пугать своим видом.
Яркие разноцветные мундиры — синие или желтые, белые или красные — нужны всем этим фельдмаршалам исключительно для того, что бы они, сидя на высоком холме в отдалении от боев могли в подзорную трубу наблюдать как идут дела на полях сражений, и в какую сторону двигаются их войска — наступают или бегут. Мне это не требуется, я всегда нахожусь среди своих людей, и мы не выстраиваемся в линию, дабы с копьями наперевес идти в линейную атаку на пушки и мушкеты. Мы всегда действуем из засад, точно так же как мы с моим любимым Франсуа делали во времена Фронды, будь она трижды проклята. Я вспомнила историю английского благородного разбойника Роба-в-Капюшоне (Rob-in-Hood) и его вольных стрелков Шервудского леса. Они одевались в зеленые куртки с капюшонами, весьма не плохо скрывавших их в этом лесу. В Нидерландах лесов и рощ не намного меньше, чем в Англии или в Гиени, тут есть, где прятаться и откуда охотится на тех же испанцев и их немецких союзников. Вот я и потратилась на подготовку: по моему заказу портные сшили полсотни зеленых курток с капюшонами; и я закупила две дюжины новых нарезных казнозарядных штуцеров и полдюжины новых репитеров Кальтхофа, тоже нарезных и все это в едином калибре. Я купила бы и больше, но увы, такое оружие больше нигде не купишь ни за какие деньги. Пули у новых мушкетов тоже стали другие — конические, зарядов в репитере стало вдвое меньше, но зато эти новые пули летят дальше, точнее и пробивают кирасы с вдвое большего расстояния.
Мы действуем так же, как и тогда: расстреливаем всех, кого можно из засады, и если врага немного — добиваем подранков клинками. Если враг многочисленный, расстреляв из засады, сколько получилось — мы быстро растворяемся в лесах, а спустя некоторое время наносим следующий удар в другом месте. Разница только в одном — у меня в Испанских Нидерландах нет своего укрепленного замка, и потому мы ночуем каждый раз в новом месте, дабы нас никто не мог выследить. Свои зеленые куртки мы одеваем только непосредственно перед боем, а так со стороны в остальное время мы выглядим как заурядная банда наемников-ландскнехтов, которых тут множество. Но между нами есть одно принципиальное отличие — мои люди не грабят крестьян, мы за все платим — за еду, за постой, платим столько сколько это стоит в местных тавернах и корчмах. Мы платим, но предупреждаем — если кого-то обуяет жадность, если кто-то захочет заработать сразу много, продав нас врагу, то мы уничтожим не только всю его семью, но и всю деревню. Пока к этой мере прибегать не пришлось — крестьянам хватило того, что мы полностью уничтожили пару банд ландскнехтов, ограбивших их накануне, и нас воспринимают как своих защитников и мстителей.
Вечером, после первой нашей победы отпуская всех ужинать, я приказала девицам следовать за мной в мою комнату. Они удивились, но подчинились.
— Итак, юные дамы, то, что вы барышни я поняла сразу. Я собрала вас только для того что бы предупредить — разврата я не потерплю!
— Ваша милость, какой разврат? Я тут со своим мужем! — в один голос воскликнули трое из них.
— С мужьями или нет, но разврата быть не должно! Иначе я вас повешу! Понятно?
— Да, ваша милость! — твердо ответили все пятеро.
— Хорошо, тогда вы трое можете вернуться к вашим мужьям. А вы тут с кем? — спросила я следующую девицу.
— Я сама по себе, ваша милость, я слышала о вас от деда, он воевал под вашим началом во времена Фронды, неплохо заработал на трофеях при этом, благодаря вашей милости. Я тоже хочу так. Я младшая, мне или в монастырь или... Я так же надеюсь найти здесь достойного мужа, так же как вы нашли своего... Ой, простите меня, ваша милость, я напрасно напомнила....
— Хорошо, пусть так будет, стреляла ты весьма неплохо, так что оставайся. Если найдешь суженого — сразу говори мне, вас обвенчают в ближайшей церкви, и вы поедете домой.
— Да, ваша милость, премного благодарна. Я сама так хочу. Но пока никого на примете, выбор большой, все храбрецы. Я буду внимательна. Я могу иди ужинать как все?
