— Запроси, чтобы совет дал пропуск моим ребяткам, и пусть кто-то прибудет на переговоры. Мы тут будем ждать.
— Пропуск тебе я могу дать.
— А моим?
— Им — нет. Что ж, ждите. Это дней пять, не меньше.
— Что спешить. Поживём здесь. Сселишь, устроимся где-нибудь недалече.
— Ну ты, Саня, совсем с ума сошёл.
— Так ведь закон не велит. Мне — ладно, а они не могут. Тебе же отвечать.
— Возьму на себя.
— Палатка тёплая есть?
— Есть.
— Дашь завтра, мы в двух верстах поселимся.
— Мужики не согласятся.
— Не надо из-за меня всем в штраф лезть. Я им сам объясню.
— Хорошо. Вот ведь как бывает,— Сергей мотнул головой.
— Нормально. Харчей подкинете только. Я возмещу.
— Сочтёмся. Свои ведь, не чужие. Спи.
Утром выставили палатку и перебрались жить на выселки. Но жили до возвращения гонца весело. Каждый день ходили в гости на пост, и гости приходили к ним, принося что-нибудь вкусненькое. За чаркой долго болтали о жизни, делах, времени, в котором всем им пришлось родиться. Гонец вернулся на седьмой день. Двое суток мела метель, задержавшая его в дороге. Совет разрешил Сашке и прибывшим с ним людям поселиться в здании поста, но остальное не решил, сообщив, что надо время. Сашка и не торопился. Вскоре появился брат Лёха.
— Мать умерла прошлой осенью. Я сообщение тебе послал. Получил?
— Да. Но поздно,— Сашка стиснул зубы.
— До смерти тебя ждала, всё не верила, что ты погиб. Намучилась она в первые три года твоей пропажи. Потом-то уж отлегло малость. Батя жив, но очень плох. Ходит, правда, сам. Врачам не даётся обследоваться. Говорит, вот сдохну, тогда и режьте. Что ещё тебе сказать? Род наш пополнился шестью племянниками и тремя племянницами. Обрастаем мал-мал. Иеромонах Павел, братуха наш, женился полтора года как. У него дочь. Пять месяцев скоро.
— Где он сыскал?
— Приехала одна по распределению, немолодая уже, за тридцать. Языки иностранные в школе преподаёт. И она его окрутила. Он из партии вышел со скандалом, но директорствует, замены не могут найти. Маймаканские твои старики живы. Был у них осенью. Санька, говорят, на этом свете держит нас, мохнатых, вот придёт, свидимся и на упокой двинем.
— Вот молодчаги. Кряхтят, а тянут. Десять лет их не видел.
— Про живых всё пока. Что Проня — глава совета, знаешь. Дед Ло отошёл от дел, малышей учит, бородёнка совсем сивая и реденькая стала. У кума твоего, болгарина, семеро детей уж. Три Сашки. Одна, правда, девка. Павел был председателем поссовета, когда Боян второго пацана пришёл регистрировать. Братуха не стал регистрировать второго мальчика Александром, не положено. Они там схватились в рукопашной, народ разнял, кум записал мальчонку всё-таки Сашкой, но на фамилию жены. Калитвиным. А Павлу пообещал ноги оторвать, если в тайге попадётся.
— Хватит пока. Дай переварить,— Сашка прикурил папиросу.
— Ладно,— смиловался Лёха.
— Проня-то что в совете тянет?
— Так нет его. Он в Охотске сейчас. Туда отбыл. Там военные объявились, копают старое дело. А твои что, сами не могут побыть?
— Мои всё могут. Хочешь — пущу, половите по тайге. Военные какие? Ты, часом, не в курсе?
— Ловить Серёге вон предлагай, а мне не надо. Военные как военные. Панфилов вроде из армейской разведки у них заправляет. Как ты-то?
— Что, брат, тебе сказать. Концерн свой есть, банк свой есть. Это официально. Много чего в нелегальном есть. Так. Всего не опишу, жизни не хватит. Школы вот ещё, где бандитов учим.
— Обрастаешь. А в Алданском что?
— Свернулись мы там. Всех распустили с Петровичем, оплатили людям труд их. Он сейчас в Краснодаре в больнице. Силикоз достал.
— Куш большой сняли?
— За прошлый год пятнадцать тонн.
— Ох и жадный же ты!— Лёха хитро прищурился.
— Брат, я не жадный. Все, кто работал, имеют жильё приличное, автомашины и средства немалые. А потом, я тут брал мизер, копейки. Мой банк в Швейцарии уже больше тысячи тонн в своих хранилищах осадил.
— Ну, Сашка, ты видно мир весь в оборот взять хочешь.
— Весь не весь, но пришёл для того, чтобы вас всех в общее дело вытянуть. Если пожелаете. О том, что армейские копают, как узнали?
— Начальник радарной станции Пешков тащил новое оборудование, его шмонали в Сковородино. Теперь вот в Охотске объявились.
— А с Пешковым кто виделся?
— Ко мне он приходил. Просил помочь в сопровождении по реке, чтобы под лёд не провалились техника и сани с оборудованием, там тяжёлое большей частью.
— Так что он сказал?
— Что мог Пешков сказать? Видел, как в аэропорту из вертолётов на транспорт перегружали убитых, одетых в камуфляжную форму. Раненых он тоже видел. Много. До полусотни.
— На железке мой шухер. Лёха, а Проню можно предупредить в Охотске, чтобы на контакт не шёл?
— Теперь нет. Уже поздно. Сильно набедокурил?
— Братан, я к ним не лез. Они сами ввязались.
— Ты мне мозги не парь. Не ввязались они, а тобой прогнозировались, ты не тот человек, который не знал, в кого целил.
— Да знал, знал, что это теперь решает? Обратной дороги нет. Они дело получили из КГБ, моё. Гэбэ им скинуло с чьей-то подачи, а они так стали рыть, что я еле успел свернуться, да ещё "чужака" получил в свои руки, который в ГРУ числился, но был переведён в КГБ в усиление бригады, которая моим же делом занималась.
— А "чужой" откуда?
— Не знаю. Сейчас проверяем. Он долговременный был агент. С такой крышей, что мать бы родная не опознала.
— Молодые твои тоже палили?
— Ещё как!
— Здоровье у тебя как? Не шалит?
— Нормально.
— Ох, братишка,— Лёха стукнул Сашку кулаком в грудь.— И за что я тебя, гада, люблю, сам не пойму. Ведь одни неприятности от тебя.
— И не только своим. А Ванька где?
— Мой?
— Твой. Я и забыл, что их много у нас.
— Мужик совсем стал. Я в его дела не лезу. Сидит, что-то пишет, к старику Ло мотается.
— Он что, из дела вышел?
— Стрелком стал давно, года четыре уж.
— Эти годы спокойно было?
— Гладь. Ни одной стычки. Что это у тебя за штаны?
— Нравятся?
— Материал непонятный.
— Химволокно. Не горит, не пропускает воду, не рвётся. Бронь.
— Прорезиненная?
— Нет. Что-то вроде шёлковой ткани, по весу и качеству, но очень лёгкое, плотное и с запредельным потенциалом на разрыв.
— На западе делают?
— Своё, Лёха. Я же тебе толкую, концерн у меня химический.
— Оно не греет?
— Нет.
— Пуля пробивает?
— Во! Видишь,— Сашка показал на зашитые дыры,— сколько на железной дороге натыкали.
— А говоришь — броня.
— Рубашка специальная снизу надета, она — броня настоящая, от пули предохраняет. Больно, правда, до кругов в глазах.
— Нас снабдишь?
— Конечно. Вы ведь не чужие.
— Пистолеты тоже сами клепаете?
— Техническое бюро варит. Штучное производство,— Сашка разобрал пистолет.— Сделан из силикона. Его обнаружить невозможно современными средствами проверки.
В дом зашёл Сергей.
— Лёха,— позвал он.— Пошли воевать. Сашкины молодые взялись нас всех уделать. Предложили стрелять боевыми. Мы проверили их рубашки, пистолетные пули не пробивают.
— А они по нам?
— У них специальные патроны, начинённые краской.
— Ладно, Саня, пойду поддержу команду, ещё поговорим,— брат выскочил наружу.
Сашка попил чай и завалился спать. Проснулся на следующий день ближе к обеду. За столом негромко шёл разговор. Открыв глаза, Сашка увидел Проню, он совсем не изменился, только добавилось седых волос, и по всей голове, а не как обычно, сначала на висках.
— Что, пропажа, проснулся?— Проня подсел на нары.— Дай я тебя потискаю, бандита,— они крепко обнялись.
— Мик, где До?— спросил Сашка, поднимаясь.
— Так ещё учебная война не закончилась. Счёт десять: один. Остались в живых До и трое их стрелков,— пояснил Мик.
— Тебя кто уложил?
— Вот,—кивнул молодой бандит в сторону, разливающего в кружки спирт, Прони.— Он.
— Что, тоже не усидел?— Сашка ткнул Проню в бок.
— Понарошку, что не поиграть?— стал тот хохотать.— Присаживайся. Выпьем с тобой по маленькой за твоё воскрешение. Видать, гроб тесноват был.
— В любом — не сахар, однако,— ответил Сашка.— Но на тот свет не долетел, с курса сбился.
— В рай хотел, потому и сбился,— прыснул смехом один из стрелков, вызвав гром хохота.
— С Господом пить кто б не хотел?— Проня поднял свою кружку.— Интересно, там в его божественной банде бабы есть?
— Там все бесполые,— бросил кто-то под дружный смех.
— Не дают слова сказать. Давай, разбойник,— обиделся Проня и, стукнув свою кружку о Сашкину, выпил.— Всё, мужики. Баста. Хватит ржать. Дел много. Вываливайте на двор. Нам поговорить надо.
Народ высыпал наружу. Остались Проня, Сергей, Сашка и Скоп, ведавший в "семье" контрразведкой, который сразу задал вопрос:
— Что тебя повернуло к "семье"? После стольких лет отсутствия?
— Скоп,— Сашка не любил, когда начинают сгоряча.— Ты не гони. Не надо на меня давить. Совет дал вам полномочия на переговоры со мной?
— Нет. Не дал,— вытаскивая пачку "Беломора", ответил Скоп.— Постановили проверить тебя. Потому и задаю вопросы.
— Тогда прервёмся. Мне надо дать моим поручение. Пропуска на них, так понимаю, совет не дал?— Сашка направился к двери.
— Саш,— окликнул его Сергей.— Да сядь ты, не горячись. Ты пойми — двенадцать лет ни слуху, ни духу.
— Вам не горит, мне горит,— Сашка вышел.
Вернулся через десять минут со своими ребятами, которые быстро собрались и выскочили, не проронив ни слова.
— Кто даст мне пропуск?— спросил Сашка.— Хочу родных повидать. На десять дней,— и стал укладывать свои вещи.
— Я даю,— поднял руку Сергей.— А почему на десять?
— Чтобы меньше слёз,— натягивая куртку и направляясь к выходу, бросил Сашка.
— А на вопросы ответить не хочешь?— снова влез Скоп.
— Иди ты со своими вопросами в задницу. Считайте, что я выбыл окончательно по причине смерти, заявление подам в совет лично,— Сашка покинул здание поста, хлопнув дверью.
— Козёл,— набросился Проня на Скопа.— Кто тебя просил соваться? Мудак. Зря человека обидел. Вопросы у него, видишь ли. Не мог подождать полчаса? Даже поговорить не дал.
— Что делать?— спросил Сергей.
— Заявку оформляй,— Проня сел.— Что делать, что делать. Ничего. Он упрямый, как осёл, своих решений не меняет.
— А людей своих он куда направил?— Скоп пошёл к выходу. Отсутствовал минут двадцать и, вернувшись, сказал:— Потопали в направлении Комсомольска-на-Амуре. Сашка тоже погостит и уедет. Без него жили столько лет и ничего. Свет не перевернулся,— он был непробиваем в своей логике.
— Ты, Скоп, меня не заводи,— побагровел Проня.
— Сам не заводись. Шухер поднялся, и он объявился. С чего бы это? Мне так сдаётся — это его работа, — контрразведку трудно было пробить, у неё своя мораль.
— Что сидеть? Сергей. Сдай кому-нибудь пост и идём все в посёлок. Совет соберём, решим. Как теперь людям в глаза смотреть? Они ведь Сашку с пелёнок знают, а мы ему от ворот поворот дали,— Проня встал.
— Ладно, мужики, только сами без ссор,— предостерегая возможные осложнения, сказал Сергей.
Глава 9
Сашка добрался до родного посёлка через три дня. Уселся в снег, осматривая его в бинокль. Во дворе дома кто-то копошился, но разглядеть было невозможно, изморозь, выпавшая на деревья, скрывала. Просидев минут двадцать, он встал и, не таясь, двинулся через реку, пришаркивая ногами по льду. На обрыве встретил брат Владимир, помог перелезть забор, обнял, поцеловал, смахивая набежавшие слёзы, и сказал:
— Иди. Батя тебя ждёт,— а сам остался стоять, глядя ему вслед.
Неспешно Сашка веником смёл снег с унтов, отряхнул куртку и, потопав ногами, вошёл в сени. Дверь открылась, и на порог в накинутом наспех полушубке вышел отец. Он стал тискать Сашку, целуя, полушубок упал на пол. Сашка втащил отца в дом, оставляя белые следы, усадил на табурет. Володина жена, крутившаяся у печи, подскочила, закрыла двери, подняла упавший полушубок и повесила на вешалку. Сашка тем временем присел на корточки, как в детстве, склонив голову на колени отца.
— Мамка вот не дождалась,— вымолвил батя.
Сашка молчал, было тяжело, спазмы сдавили горло.
Отец первым пришёл в себя и, подняв Сашкину голову, стал смотреть на него.
— Вот ты какой стал,— и притянув его к себе, поцеловал.— Бери стул, подсаживайся, чего на карачках стоять. Галина,— крикнул он жене Владимира. Та вышла из соседней комнаты, вытирая фартуком слёзы.— Не лей слезу, поздно уже. Бельё ему собери, Володькино будет впору. Мы в баню пойдём, сполоснёмся, да и тебе мешать не будем.
Они встали. Сашка помог отцу одеть полушубок, и они вышли во двор. Владимир курил, присев на завалинку.
— Володь, иди, прихвати чего там,— отец показал на пол-литровую бутылку спирта.— Негоже без закуски.
Брат метнулся в дом.
Раздевшись, пошли в мойку греться, где к ним присоединился Владимир.
— Всё принёс,— сказал он.— Там уже Лёха припёрся с Игорем. Я сюда бежал, видел Павла, идёт вдалеке. Бать, я Сашку сам попарю, тебе нельзя в парной долго.
— Ладно. Дверь закрой на крюк, а то они сейчас навалят сюда скопом. Баня, чай, не резиновая.
— Я, бать, и крюк накинул и Лёху предупредил, чтобы не лезли.
— Веники вон, ошпарь, вода уж, поди, остыла,— отец показал Владимиру рукой на таз с запаренными берёзовыми вениками.
— Бать. Не суетись,— Сашка пожал отцу кисть руки.
— И то верно. Чего это я закомандирился. Идите в парилку, коль так, я уж не полезу, обмоюсь только.
Братья нырнули в двери парной. Плеснули на комелёк ковш горячей настойки, запаренной на сосновой хвое, и расстелились по лавке, жар сворачивал уши в трубочки.
— Ох и нажарил. Сутки, что ли, топил?— еле дыша, спросил Сашка.
