— Удобрение? — невольно переспросил я.
— Ага, самое настоящее. Трупы! А что? Гниют себе, гниют, разлагаются. И навоза никакого не надо! Вот они и всех наших пропащих изрубили и по всему огороду разбросали!
— Боже мой, ну и мистика! — ужаснулся Библиотекарь. И снова я не понял, всерьез ли он или нет; от его секундного шока не осталось и следа. Иномирец смотрит на Солму с подозрением и в ожидании. Как будто она вот-вот должна в чем-то признаться. — А это... Хм... Только ваша версия?
— Ага, как же, моя! Погоди-ка, сынок.
Она с кряхтением приподнялась и прошаркала к двери. Распахнув ее, она крикнула:
— Линка! Эй, Линка, тудыть твою мать!
— Чего тебе? — послышалось издалека. Ужасно писклявый голос.
— Айда, зайди! Дело есть!
Солма вернулась обратно и села в кресло буравить взглядом проход. Дверь распахнулась, и вошла сгорбленная женщина. В сером халате, с вышитыми цветочками, на голове красный платок, а на ногах — калоши. Нос ее выступает далеко вперед как у кораблей Отринувших. Прядь седых волос выпала из-под платка и висит жидкими нитями паутины.
— Здравы будьте, гости дорогие! — сказала она и обратилась к Солме: — Ты по делу али поболтать? У меня капуста неполота, надолго не останусь.
Раньше она была высокой, очень высокой. Пригибаться так могут только рослые в прошлом люди.
— Ты, Линка, садись, садись! У меня тут товарищи про землепашца интересуются.
— А, убийца заинтересовал...
— Ты лучше не бормочи, а слова мои подтверди про окаянного!
— И подтвержу! Извращенец самый настоящий! Жертвует жителями нашими ради, значит, вкусного ужина. Вот они с братцем брюхо-то себе набивают, а овощи их... На крови выращены! — выпучила глаза женщина.
— Во, я ж вам говорила! Говорила! — она замахала руками, радуясь своей правоте. — А то, понимаешь, сидят, хлопают, Линк, глазами. Мол, как это, закапывают?
— А так! Братская могила у них на огороде! А слышь, Солма, я сегодня сплю, значит, а у меня...
Собственно, после подтверждения слов хозяйки о причастности братьев к убийствам началась 'светская' беседа. Кому что снилось, что за жуки тыкву погрызли, почему муж не хочет чинить забор... Макс ощутимо стукнул меня локтем по ребрам, пробурчав 'я сейчас тебя сожру'. Вспомнив, что вообще-то шли покушать, мы вклинились в разговор, чем и вызвали волну негодования. Быстро подавив ее, мы любезно отблагодарили женщин, спешно попрощались и пошли в столовую. По пути я — кто бы сомневался — выслушал кучу претензий в свой адрес и изучил много бранных слов, доселе не выступавших в столь вульгарной роли. Для подстраховки я решил уточниться, являются ли все эти слова в их мире синонимами мага или волшебника, на что Макс, помявшись, сказал, что вообще-то нет, но в данном случае они подходят как никогда точно.
Основные посетители столовой еще не подоспели — все трудятся, а время обеда еще не скоро, посему мы оказались единственными. Хила стояла за прилавком и что-то помешивала в больших котлах. Мы поздоровались и сели в ожидании пищи. Суп-лапша, тушеная капуста со свининой — после множественных трапез в забегаловках и постоялых дворах такая домашняя пища растрогает любого. А столовщица еще и извинилась, сообщив, что сейчас не время для оригинальных блюд. Наши заверения о полном удовлетворении, видимо, были не столь убедительны, раз она с виноватым видом поставила подносы.
— Завтра как раз прибывает поставщик, вот деньком и захаживайте. А лучше вечером! Не обижу, — она кокетливо подмигнула Максу.
— Не составите нам компанию? — предложил я.
— Ой, нет, у меня дел невпроворот. Скоро обед, надо мужчин кормить!
— Надеюсь, — шепнул Макс, пристально смотря за удаляющейся Хилой, — отказалась она есть совсем не по причине подсыпанного яда или невкусной жратвы.
Мне, жующему, такая информация пришлась не по вкусу, но выхода нет. Библиотекарь же продолжил рассуждать:
— Может, мне подождать? Вдруг ты окочуришься!
— Я учту в следующий раз твой голод, — сказал я, прожевав. — И когда ты будешь скулить, что хочется есть — ни один Бог этого мира не заставит меня поверить тебе. — Но мне показалось мало. Вот он сидит, нагло смотрит мне в рот и ждет, когда я помру. — Хамло!
Тот замялся и пожал плечами. Со вздохом взялась ложка, но Библиотекарь не унялся.
— А что, если он медленного действия?
— Твой мозг?
— Смейся-смейся. Хорошо смеется тот, кто не ест отравленной еды.
За обсуждением полученной от Солмы информации и составлением плана дальнейших действий панические позывы об отравлении забылись и никого не беспокоили. И пока мы перебивали друг друга, размешивая фразы об убийствах, великих отравлениях как моего мира, так и Максова, о серийных убийцах и психически больных людях, в столовую вошли. Наше расположение позволило находиться вне поля зрения, что сыграло нам на руку. Сначала показался большой букет полевых цветов, затем появились сальные волосы, а после них сам хозяин.
— Та-дам! Это самой прекрасной женщине!
Хила многозначительно кивнула в нашу сторону, рассчитывая, что мы не заметим, и неловко улыбнулась ему:
— Здравствуйте, констебль! Спасибо большое. Вы поесть?
— Мое почтение, любезная... — медленно процедил он. Что касается нас, то он ограничился кивком. Невозмутимый, констебль подошел к прилавку и вручил Хиле букет. Та приняла со смущением, но на улыбку не ответила. Так ведет себя девушка, которую привели домой знакомиться с родителями. Но вскоре неловкий период прошел, они тихо-тихо зашушукались, а временами Хила украдкой поглядывала на нас — смотрим мы или нет. Милая беседа продлилась недолго; настроение Флайса менялось на глазах и из игривого перешло в самое настоящее раздражение. Он что-то коротко сказал и пошел к выходу, но на полпути остановился и приблизился к нам.
— Ну, здравствуйте, — желчно выдавил он все в той же манере ленивого отдыхающего, сон которого прервали каким-нибудь глупым вопросом.
— И вам того же, — приторно ответил Библиотекарь. Я едва заметно кивнул.
— Как продвигаются успехи молодых белов? — он криво ухмыльнулся.
— Отлично! Я наконец-то выспался. А это можно считать успехом. — Макс за словом в карман не полез.
— Очень хорошо. Первый шаг на пути к решению проблемы сделан. — Он повернулся ко мне: — И что же вы намерены делать далее?
И почему именно ко мне? Что я, более компетентно выгляжу? Или более приятен в общении, нежели Библиотекарь, всем своим видом демонстрирующий неприязнь к этому человеку. Хорошо наверное быть таким как он — просто берешь и не скрываешь истинных чувств, и ничто тебя не заботит. Однако у меня желания общаться с Флайсом столько же, сколько у Макса — жажды прекратить свои расспросы. Оттого я решил вести диалог в такой форме, чтобы прийти к неизбежному минимуму.
— Решить проблему, что же еще?
— Какие молодцы... С удовольствием понаблюдаю, как у вас это будет получаться.
— Понаблюдайте, бел Флайс, понаблюдайте, — терпеливо прокомментировал я его слова.
— Что ж, всего хорошего, — он медленно повернулся и прошествовал к выходу.
Слава Семерке, завершилось. Быстрее, чем я думал.
— Извините, что помешали, — вслед ему крикнул Макс.
Именами Восьми Богов! Зачем?!
Констебль медленно, по-военному, развернулся и вперился в него глазами.
— Что вы сказали? — желваки бегают туда-сюда как маятники. Флайс побледнел, из-за чего волосы на фоне лица показались еще темнее и жирнее.
— Я говорю, в следующий раз нам сюда прийти покушать пораньше или попозже? Как вам удобнее? — его прищуренные глаза красноречиво выдавали в нем человека, беседующего как минимум со смердящим... Навозом.
Хила, перестала копошиться; со страхом смотрит в нашу сторону, переводя взгляд с констебля на моего спутника. Много чего читается на ее лице: все то же смущение, злоба, обида, переживание — видимо, о возможной драке. Чего нельзя сказать о беле Флайсе, который сжал губы, да так, что они побелели как ногтевые пластины, если на них надавить. Тряхнув сальными волосами, он резко отвернулся и вышел...
* * *
Этот не очень приятный инцидент подобно огромному шмелю, залетевшему в комнату, витал в воздухе на протяжении всего завтрака. Демонстративно занятая делами Хила так ни разу на нас и не взглянула. Слова Библиотекаря волей-неволей задели не только констебля, но еще и ее. Выходит, скорее всего он попал в точку, касательно потаённых отношений между Флайсом и столовщицей. Мы не придали этому никакого значения: во-первых, было как-то параллельно, а во-вторых, делу это поможет не больше, чем собака, шныряющая под окнами.
— Ты так себе врагов во всех пунктах нашего пребывания будешь наживать, — укорил я своего спутника, когда мы вышли на улицу.
Заметно потеплело. Солнце уверенно, хоть и неторопливо разбавляет холод, но неприятный ветерок все равно заставляет ежиться. Тот самый ветер, который так и так заставит тебя продрогнуть, как бы тепло ты ни был одет. Поведение его схоже с самым настоящим сорванцом: нет-нет и проскочит мимо, задев как бы невзначай. Ветер хитрее, быстрее и непредсказуемее, даже если ты в силах подчинить его себе. Такая волшба больше похожа не на повиновение со стороны стихии, а на просьбу или одолжение со стороны мага. Дружеское ли, враждебное? Пусть каждый решит сам...
— Я же наоборот, во благо. Господин лыжню подкатывает к даме, а мы мешаем, — парировал Макс.
Поддевки по отношению к Флайсу меня не напрягают. В нашем случае они не влекут за собой какой бы то ни было тяжбы, кроме спонтанных стычек пререкающего характера. Куда хуже другое: стоит заглянуть в недалекое будущее и предположить развитие событий, как становится ясно, что поведение иномирца приведет к проблемам. В лучшем случае они ограничатся двумя-тремя обозленными и рассерженными, а то и обиженными людьми. Менее радостные варианты меня не обнадеживают — а то еще накликаю чего себе на за... Голову. Делиться опасениями я, само собой, не стал — куда проще научить гойлура читать, нежели попробовать донести до Библиотекаря что-то, несущее в себе мораль. И возраст не тот; ни у меня, ни у него.
— Ну что, теперь можно и продолжить, — лениво сказал я. — Народ повылазил из застенков, источников информации — бери не хочу!
— Вот только давай на этот раз не будем ничего спрашивать у тех, кто с ведрами... — осторожно заметил Макс.
* * *
Беседовали много. Долгие тягомотные речи, скучные монологи, многосквозевые распри меж неугомонными товарищами, соревновавшимся, у кого словцо будет покраше да версия побогаче на небылицы и диковинности... На самом деле у тихолесцев имеется поразительно четкое деление на виноватых.
И действительно. Примерно каждый четвертый хаял злосчастных братьев Коу, имевших наглость и дерзость приобрести участок на окраине Тихих Лесов и выкупить изрядный клок земли. Но клевета, негодование, скрытая зависть вкупе с беспомощностью собственного положения были ничто по сравнению с теми страшилками, которые нам довелось услышать от натуральных виртуозов слова.
— Брат его этот самый, ну... Слово-то дурное такое, аж плюнуть охота! Алхимик, значит, прости меня Всеединый! Зелья-то варит, ага! Зовет к себе кого, выпить мол. А тот-то заместо настоечки, значит, зелья ему на! Ага! Бедняга-то дурным и становится. Ни жив ни мертв. Как ровно застолбенел! Вот и делай с ним че хошь, ага! — без умолку трындела бабка, ведущая гусей на речку. На нас так и ни разу не посмотрела — все вдаль да на гусей.
Случались настоящие нестыковки, когда один сердечно заверял в чем-то конкретном, а второй оспаривал и выдавал то, что никак не вязалось с уже услышанным.
— Ги... Гип-гип...
— Ура! — подсказал Макс.
— Гипнотисер он! Я тебе говорю! Всглядом саманит, — свистел искусанный пчелами крестьянин, весь опухший, похожий на гриб с прорезями для глаз и рта. Спереди отсутствовали два нижних зуба, отчего все его высказывания напоминали птичью трель. — В сети окутает! Носью сам встанес и к нему придес! В рабство-то и попадес! Я тебе говорю!
— Какое еще рабство? — не понял я.
Расспросы все больше походили на конкурс сказочников. От услышанной городьбы голова кругом шла! Еще и Библиотекарь периодически подливал масла в огонь, выдвигая версии о непонятных инопланетянах — слово-то какое! — и летающих тарелках.
— Самое настоясее! В подвале у них сывут все! Исмором травят ребят насых, а по носям выгоняют работать на угодья свои! Я тебе говорю! Ты сто се думаес? Они сами там такое отбабахали? Ха! И еще раз ха! — его 'смех' оросил нашу одежду слюной, попутно обдав стойким перегаром...
И все в том же духе. Многочисленные обвинения Фрила и Селенаба разбавлялись, хоть и не в равных пропорциях, версиями о Йесдуме. Что примечательно, тот тоже живет на окраине. Да с такими стереотипами не грех самому стать убийцей и поселиться где-нибудь в центре, желательно поближе к ратуше, чтобы все сомнения развеялись более чем наверняка.
Мы порядком устали от обделенных вниманием импульсивных женщин, радовавшихся лишней минуте разговора с нами. Разумеется, у них были дела, отчего некоторым совершенно некогда было размениваться ни на продолжительные, ни на краткие расспросы. Те же, кто шел на контакт, не столько говорили по делу, сколько кокетничали и, мягко выражаясь, заигрывали с двумя молодыми и 'статными жеребцами'.
— Статными жеребцами?! — пораженно спросил я, не скрывая своих чувств.
— Она ж, я так понял, жена конюха. Чего ты хочешь, — пояснил Макс.
Лучший выход — найти старожила, знающего всю подноготную этого места. Человека, чьи корни глубоко-глубоко вросли в землю Тихих Лесов. Наверное, в качестве компенсации за нещадные предположения благосклонная Лебеста направила наш путь по благоприятному пути: проходя мимо маленького склада с не пойми чем мы наткнулись на высохшего древнего старика, похожего на сушеный овощ. Он сидел на скамейке и постукивал по земле отполированной тростью.
— Да дураки они, — молвил он, пожевывая губы. — Что им до зрелых молодцев? Приехали, никому не мешают, ведут спокойную сельскую жизнь. А тихолесцы все аж обзавидовались. Вот сдуру и смотрят волками, во всех смертных грехах обвиняют. А я вам так скажу: не они это! — он стукнул концом палки по скамейке. — Про колдуна не сказывали вам еще?
Мы замотали головами. Упоминать о том, что его вспоминали вчера на совете, не следовало, как и о том, что несколько прохожих о маге-убийце пару фраз обранили все равно. Пускай лучше расскажет все сполна. Цельный рассказ придется на пользу.
— Тогда слушайте. Йесдумом его звать, на том конце живет, — он приподнял трость и концом ее указал нам за спины. — С десяток лет уж, наверное... Второй, стало быть, десяток пошел, как обосновался. Откуда-то издалека приехал, а на вопрос, чего здесь забыл, так и молвит, что отдохнуть на старости лет. Как говорится, закончить свои деньки в тихом и спокойном месте. Ну приехал и приехал, Превеликий с тобой, — он коснулся помника [Помник — народное название азалона.]. — Так вам могу сказать: поначалу он был словоохотливым, ничего плохого не скажешь про него. А сейчас только и делает, что затворничает точно монах. Чего сидит-то, не пойму? Вся говорливость пропала, на люди являться не является, слова не вытянуть! Ну прям ровно остервенел да обиду в тайне держит. А за что? Одному Всеединому понятно. Помнится мне, случай был один...
