Попутный ветер

— А магия?

Девушка удивилась.

— Что магия?

— Ну какова ее природа?

— На мой взгляд, это ошибка Мракнесущего. Какая-то случайность в его попытке повлиять на строптивых рожденных.

Теперь пришло время удивляться Олафу. Или даже изумляться.

— Жизнеродящая обеспечила нас всем, дала тех, кто строго выполняет свои функции. Если жить в мире с живой природой, то можно обойтись и без магии. Пашцы будут следить за сменой сезонов, удобряйки — за качеством почвы, мыльники — прекрасно отстирают с одежды грязь, вытравилы не позволят далеко распространиться инфекциям. И это далеко не полный перечень созданных на благо человека существ. Ни один маг же не создал того, чему нет аналога в мире.

— Человеческий маг, возможно, — кивнул юноша, — он будет использовать законы мироздания себе во благо, и говорить о своей исключительности. А вот драконы, например, могут создавать артефакты, доныне не существовавшие.

— Артефакты! Не живую вещь! Игрушку, возможно, просуществующую долго, — вскинула глаза Летта. — Но не имеющую своей души! И ни одно создание не сможет создать душу, пока не признает в себе двойственность Жизнеродящей и Мракнесущего.

— Как это?

— У каждого человека есть свой дар. Чтобы существовать, мы обмениваемся своими дарами друг с другом. Состоим из частичек совершенного. И владеем всем, если принимаем частичку другого.

— А маги? — Олафу было интересно открывать для себя Летту.

— А маги — они могут все, кроме того, чтобы просто дружить. Воюют за собственное могущество, что-то беспрерывно доказывают, копят силу, но не на благо, а чтобы только нанести удар побольнее. Это ужасно! Это самые бестолковые создания!

— Ну, по-моему, за долгие годы Мракнесущий все-таки чего-то добился: есть люди, которые прямо-таки преувеличивают в себе его суть. Мне, например, знакома одна девушка, которая торопится в Темьгород, считая, что...

— Не надо! — вскрикнула она, укоризненно глянув на юношу, и словно в ознаменование конца разговора, скинула плащ, перекинула его через плечо и прибавила шагу.

Олаф хмыкнул и замолчал. Его спутница может быть и рассуждала о самой теологии, как большинство жителей Империи, в общих понятиях. Но в ее рассказе боги представали довольно живыми и объемными. Они обладали своими чувствами и жили своей жизнью. Это не были абстрактные сущности. Скорее, такими представали люди, созданные ими. Возможно, мать научила Летту вере? Настоящей и глубокой. Вынеся ее из своего отвергнутого Храма.

Вечер пролился на землю как-то сразу. Будто неряшливый мастеровой расплескал ведро темной краски на яркую картину. Вот еще виднелись тропа и окрестности, а вот уже спрятались от усталого взгляда. Вместе с темнотой пришла прохлада, но идти в темноте было совершенно не возможно. Надо было искать место для ночлега.

Впереди высилась горная гряда. Насколько помнил Олаф, там имелись пещеры. Скоротать ночь молодые люди решили в ближайшей. Молния редко бьет дважды, и там вряд ли бы оказался кто-то страшнее летучей мыши. Однако юноша предложил полушутя:

— А не проще сразу на входе спеть пару-тройку песен Мракнесущего?

Летта обронила без объяснений:

— Нет, — и смеяться на эту тему как-то сразу расхотелось, в короткое слово была вложена слишком огромная сила.

Нечаянная спутница точно знала, о чем говорила. Не мани лихо, даже простым упоминанием его.

Парень мысленно обругал себя. Он, уже не первый раз за день, умудрился обидеть свою спутницу. Она, конечно, ничего не высказывала в ответ. Но Олаф чувствовал себя дикарем, попавшим в изысканное общество: и ничего плохого не желал, но и делал все не так. Видимо, выбранное им одиночество давало свои плоды, в людском обществе бывать он разучился.

Олаф, пытаясь скрыть свое смущение, попытался заняться делом: быстро соорудил факел и прошел с ним вглубь каменного свода, чтобы проверить безопасность пещеры. Где-то капала вода, орали летучие мыши, едва слышался писк сезонного выводка камнежорки. Но этих громоздких и неуклюжих на первый взгляд, похожих на больших червей, у которых выросли передние лапы с когтистыми длинными пальцами, созданий Жизнеродящей можно было не бояться. Они вполне терпимо относились к людям и прочим теплокровным. В качестве еды их интересовали только камни. Объедая их, камнежорки, выгрызали целые тоннели в горах. Детеныши же, разрабатывая челюсти, пользовали булыжники среднего и маленького размера. И порой создавали из них что-то особенное.

Огонь факела высветил именно такую небольшую причудливую вещицу. Небольшая, продолговатая, она хорошо помещалась в руке и напоминала нераскрывшийся бутон на коротком стебле. Юноша наклонился и подобрал ее. Интересно, детеныш камнежорки намеренно придал камню такую форму? Полюбовавшись на поделку, Олаф опустил ее в карман куртки. Пройдя еще немного вперед, и не заметив признаков опасности, молодой человек решил вернуться назад.

— Здесь вполне безопасно, — громко возвестил для девушки, но осветив факелом место стоянки, увидел, что Летта Валенса уже крепко спит, укрывшись своим плащом, и замолчал.

Она не проснулась от его голоса. Сон её был безмятежен и светел. В запахе Летты проскальзывали нотки карамели, как ночные бабочки взвивались вверх и растворялись в ночи. Хотелось присесть рядом, прикрыть глаза и представлять миры, в каких может витать фантазия путешественницы. Сон — подарок Мракнесущего? Олаф с улыбкой покосился в сторону попутчицы.

Перед тем, как затушить факел, юноша обнаружил на каменном выступе заботливо накрытый чистой салфеткой нехитрый ужин. Что ж, он был весьма кстати. Живот тоскливо заурчал.

— Спасибо, — впиваясь зубами в печенье, шепнул Олаф и подоткнул плотнее плащ на девушке, положив рядом с ней камнежоркину поделку.

День четвертый. Сумеречная песня.

Олаф специально лег так, чтобы проснуться с первыми лучами солнца. Но его спутница все — равно встала раньше. Когда юноша открыл глаза, еще под впечатлением сна, Летта уже сидела причесанная и готовая в дорогу. На ее лице поблескивали подсыхающие капли воды.

— Там в глубине пещеры — ручей, — махнула рукой девушка. — Можно умыться.

— Странно, я ничего не заметил, — удивился молодой человек.

Она только пожала плечами.

Олаф поднялся и по полумраку повторил свою ночную дорогу. Миновав место, где нашел каменную поделку, остановился и прислушался. Впереди едва слышалось журчание. Видимо, ночной писк детенышей камнежорки, которые помалкивали теперь, перебивал песню ручья. Юноша продолжил путь, и через сотню шагов обнаружил место, указанное Леттой. Никаких нарисованных знаков рядом не обнаружилось. Вода была чистой и ледяной. Олаф присел на корточки и с удовольствием вымыл лицо и шею, прополоскал рот. Зубы моментально заломило от холода, как и руки. Это ощущение прогнало остатки сна.

А снилось Олафу что-то страшное. Оно надвигалось все ближе и ближе. Чувствуя его ужас, испускало струи радости и счастья. Нельзя было сказать, живое это существо, или имеет под собой другую субстанцию. Сон тянулся целую ночь, едва заканчиваясь, начинался заново, в новых вариациях, и довлел даже после пробуждения. Возможно, это просто таким образом сказались не самые лучшие впечатления предыдущего дня.

— День зажегся, ночь за порог, сон за ним, — не задумываясь пробормотал юноша, в памяти как-то само собой всплыли слова старой няньки, которые она проговаривала, когда он или брат просыпались с плачем.

Опустив руку под воду последний раз и с наслаждением проведя по лицу, оставляя на коже влажный след, Олаф поднялся на ноги.

И от неожиданности чуть не свалился в ручей: прямо на него смотрела огромная камнежорка. Безволосая, круглая морда высунулась из отверстия в стене, и выглядела так, словно терпеливо ожидала, пока ее заметят, если это применимо к существу животного мира. Круглые желтые глаза светились в полумраке, потом начали гаснуть. Камнежорка рыкнула, не с целью напугать, а словно высказывая какие-то свои непонятные эмоции или мысли, а потом открыла большую пасть с несколькими рядами прочных зубов и вывалила серый липкий язык. На кончике его, чудом не падая, подрагивал идеально круглый шарик из какого-то прозрачного материала. Кажется, зверь хотел, чтобы Олаф взял его. Юноша принял нечаянный дар, стараясь не коснуться пальцами камнежорки. Она снова рыкнула, на сей раз тоном выше, и скрылась в своем отверстии.

Молодой человек недоуменно покатал на ладони шарик, потом опустил его в карман и вернулся к Летте.

— Вы никого не встретили, пока умывались?

— Нет, а должна была? — девушка приподняла бесцветные брови.

Олаф пожал плечами, предпочтя не рассказывать про свою встречу с камнежоркой. Летта запахла удивлением, но ничего уточнять не стала.

— Спасибо за ужин, — поблагодарил юноша.

— А вам за каменный цветок. Я и не знала, что такие бывают, — девушка улыбнулась, а потом спросила без перехода, не давая пояснить, откуда именно взялся подарок:

— Сколько нам еще идти до Темьгорода?

— Впереди Облачный путь и Лесная Заманница, — уклончиво ответил Олаф.

— Красивые названия, — оценила Летта.

— Да, — согласился сдержанно. — Красивые. Но Облачный путь — это веревочная дорога над пропастью. А через Лесную Заманницу проходит официальный тракт весьма сомнительных дельцов. Можно сказать, что весь наш предыдущий путь по сравнению с предстоящим — это просто детская прогулка.

Она не испугалась. Только придирчиво осмотрела свои башмаки, довольно хорошие, добротные, но как подозревал Олаф, малопригодные для нежных девичьих ступней. Догадка его подтвердилась, когда Летта решила перешнуроваться. Сквозь чулки пузырились мозоли и проступала кровь.

— И как будете идти? — кивнул на ноги юноша.

— До моего совершеннолетия только три дня. У меня нет выбора, — решительно поднялась его спутница, невольно морщась от боли.

— Выбор есть всегда, — он со злостью ударил рукой по стене пещеры.

Девушка даже не вздрогнула.

— У вас есть семья, Олаф? Родные?

— Есть, — резко ответил юноша, не понимая, к чему она ведет.

— Но раз вы не с ними, тогда для вашей уединенности и обособленности есть веские причины?

— Да, — его голос прозвучал глухо и низко.

— У меня тоже есть причины, делающие невозможным мое возвращение домой!

— Я не говорил о вашем возвращении!

Он, оглянувшись по сторонам, нашел крепкую ветку, занесенную в пещеру нередкой в этих краях, бурей. Срезав ветви и занозистые места, протянул палку Летте:

— Будете опираться, так легче. А выйдем, я найду жив-лист, чтобы обмотать ноги.

Юноша сложил всю поклажу в один узел и вышел из пещеры. Летта впервые коснулась в разговоре прошлого проводника, и он надеялся, что это было и в последний раз тоже. Молодой человек предпочитал оставаться тем, кем являлся сейчас, в этом времени, и на этой дороге. Безликая функция, потерянная в пространстве чужих жизней.

Девушка, прихрамывая, вышла следом. Деревянная палка постукивала в такт ее шагам. Летта испускала запахи чувства вины, словно чувствовала, что где-то задела юношу, хотя это вряд ли было возможно. Олаф пересилил себя и ободряюще улыбнулся спутнице. Она с облегчением ответила на улыбку.

Молодые люди пошли рядом по дороге, бывшей достаточно широкой, чтобы идти плечом к плечу. Говорить не хотелось обоим. Хрупкое равновесие их отношений можно было пока легко разрушить каким-то вопросом. И юноша, и девушка еще слишком о многом предпочитали умалчивать, чтобы вести непринужденный разговор.

Олаф невольно сбавлял скорость при ходьбе, понимая, как спутнице невозможно больно идти. Но тогда Летта упорно обгоняла его, пряча хромоту, и немилосердно кусая губы.

Жив-лист нашелся на самой границе перехода от местности, на которой росли деревья, кустарники и травы в царство песка, камней и гор. Олаф предложил Летте присесть и снять обувь с чулками, а сам, принялся обрывать листья, предварительно спустив рукава как можно ниже на самые ладони, потому что растение было сплошь усыпано колючими усиками. Нарвав охапку, юноша вывалил их на плоский камень. Схватив булыжник поудобнее, принялся перетирать жив-лист в волокнистую кашицу, которой тут же довольно щедро обмазывал раны на ногах девушки.

— Вы подрабатывали лекарем? — невероятно смущаясь, спросила она.

— Скорее, был учеником знахаря, — отшутился Олаф, поражаясь про себя, как его спутница могла идти с такими мозолями. — Он применял жив-лист во всех возможных случаях: в виде настойки, такой вот мази, чая, и даже умудрялся добавлять его в суп.

— И как?

— Не советовал бы. Получалась совершенная гадость, — юноша обернул ступни Летты чистыми салфетками, найденными в свертке с вещами, потом собственноручно натянул чулки и аккуратно одел башмаки. — Чай обладал галлюциногенным действием, а суп — рвотным эффектом.

Девушка поморщилась. Олаф потянул носом ее запах. Ничего особенного в нем не было, присутствовала толика облегчения, жив-лист снимал боль и затягивал раны. В идеале надо бы дать ногам покой хотя бы до завтрашнего утра, но Летта на это вряд ли согласиться. Если бы Олаф мог, то понес Летту. Но подобной помощи она бы не приняла. Оставалось только верить, что ее решимость не напрасна. Они продолжили путь.

К полудню молодые люди стояли уже на подступах к Облачному пути. Веревочный мост, шириной едва ли в размер ступни крупного мужчины, а длиной, наверное, превышающий все остальные существующие мосты, соединял две скалистые вершины и тонул в низких облаках, слегка покачиваясь под порывами нескончаемого ветра. Он поскрипывал, словно вел сам с собой непонятную беседу. Над ним не летали птицы. И ни один зверь не приближался ближе, чем за три прыжка, именно на таком расстоянии заканчивались следы на песчаной тропе. Кто обслуживал мост? Какое порождение Жизнеродящей или Мракнесущего отвечало за сохранность этого пути? Мост не один век числился на картах Империи, но никто не помнил имени его создателя. Ни одно королевство не присылало сюда кураторов, чтобы оценить степень износа веревок и досок. Они словно обновлялись сами собой, или вовсе не имели срока использования.

Понимая, что с палкой в руках идти будет невозможно, путешественница подошла к самому краю вершины и выбросила деревяшку в пропасть. Она мигом стала игрушкой ветра и силы притяжения. И быстро скрылась в густом молочном тумане. Но ее мерный стук о голые скалы еще долго доносило эхо — словно сбитое страхом сердцебиение.

— Вам придется идти первой, чтобы не подстраиваться под меня. Помните, я рядом. Идти придется боком, приставляя шаги. Крепко держитесь за веревку обеими руками, не отпускайте, не оглядывайтесь, не останавливайтесь и не смотрите вниз, — проинструктировал Олаф. — Здесь может быть очень страшно.

— Не страшнее, чем моя грядущая судьба, — пробормотала девушка и отважно ступила на зыбкий путь.

— Все, что вы услышите, не на самом деле! — крикнул запоздало юноша, не будучи уверенным, однако, что его предупреждение достигло цели, потому что все звуки потонули в усилившемся суровом вое.

Олаф знал, о чем говорил. Ему довелось уже однажды переходить по этому мосту. И вторая попытка казалась после этого невозможной. Мост, словно пробудившийся зверь, поджидал свою жертву. Пугал завываниями и порывами ветра. Веревки казались гнилыми, доски редкими и непрочными. Над бесконечной пропастью восставали все призраки, которые были похоронены в зыби памяти. Они обвиняли, манили и заклинали. Проносились рядом, едва не касаясь. Разговаривали и заглядывали в глаза. Смеялись, заметив отчаяние. Казались не бесплотными духами, а живыми и наполненными чувствами. У них не было запахов. Но они довольно доступно указывали, что именно им надо. Духи хотели смерти человека, хотели впитать в себя его душу, выпить кровь и жизнь. Очень тяжело было продолжать путь, а не прервать его внезапным отчаянным полетом.