Князь Барбашин 4

Однако раньше, чем на борт "Песца" доставили выловленных пленных, русичи познакомились с ещё одной традицией яванских мореходов. Как оказалось, у них имелся прескверный обычай поджигать свой корабль, когда они понимали, что их одолели и судно вскоре будет захвачено. Не зная про это, русичи с недоумением наблюдали за тем, как команды двух больших судов спешно садились в лодки, после чего те бросились в разные стороны от них. И только показавшиеся на кораблях пламя и дым заставили каперов действовать. Работая как проклятые на насосах, они попытались отстоять своё, но огненная стихия была безжалостна. Корабли, объятые ярким пламенем, горели добрую половину ночи и под утро величаво погрузились в пучину.

Едва поняв, что происходит и разозлившись подобным отношением к их работе, две каравеллы бросились в погоню за удиравшими лодками. Однако упавшая вскоре ночная мгла помогла спастись большинству из них. Но сеньору Нургаха Сантосо и его сыну как раз то и не повезло. Впрочем, в отличие от своих подчинённых, они не попали в трюм, а оказались на положении почётных пленников, ведь у Лонгина после сегодняшнего боя была просто огроменная куча вопросов, добиться ответов на которые он собирался любым способом.

Голубое небо над головой, широкие листья пальм, скрывающие своей тенью от солнечных лучей, тихий плеск волн, легкий бриз, несущий прохладу. Идиллия! Вот только царила она не для всех.

Четыре каравеллы и один джонг застыли на водной глади небольшой бухты и сейчас между ними и окаймленным пальмами берегом курсировали лодки, выгружая пленников на пляж. Лодки одна за другой утыкались носом в песчаный берег, и тотчас же яванцы, поторопленные могучими тычками, сыпались с борта в воду, а затем, охая и стеная, тащились к берегу, где их уже ждали охранники, усаживая спиной друг к другу. Все они были к тому времени обысканы и ощупаны. Ни единой монеты, ни одной драгоценности, ни одной пары сапог или туфель не осталось у них. Босые и в одних штанах, они сидели на берегу и ждали своей участи.

Лонгин и купец с сыном съехали последним рейсом, причём для них был приготовлен навес, скрывавший от палящих лучей и стол с вином и закусками. На корабле из пленников остался только Пратама с навигаторами, которым он помогал разбираться в картах.

Да, местное искусство картографии достигло больших высот. Как и искусство навигации. Нусантаранцы ходили не только по знакомым морям. Не чурались они и дальних плаваний в неизведанные просторы, совершая открытия не хуже европейцев. Пратама клялся всеми богами, что сам знал человека, который ходил от Явы на юг и через много дней пути достиг большой земли, чьё побережье было богато рыбой и трепангом. Увы, но экспедиция эта была организована в последние годы существования империи Маджапихт и с её падением интерес к столь дальним походам среди правителей государств, вновь образованных на осколках могущественной некогда страны, упал. Да и купцам стало не до этого — вокруг рушились многовековые устои торговли. А ведь по всему выходило, что яванцы смогли достичь Южного материка, того самого, где побывали и русские корабли, прежде чем прийти в эти воды. Узнав о подобном, Лонгин тихо выматерился, ведь все планы строились на том, что про этот материк ещё долго никто не узнает. Впрочем, он зря волновался. В иной истории нусантаранцы смогли вновь начать походы к Австралии только в семнадцатом веке, когда земельные переделы на Яве были окончены и границы государств были закреплены договорами. И всё говорило за то, что и в этом мире всё будет точно так же. Так что лет сто спокойного развития у австралийских колоний Руси было точно.

Разговор между русскими и яванцами поначалу не клеился, но трудно быть твёрдым, как алмаз, когда ты всего лишь простой пленник. В результате дело быстро пошло на лад, когда Лонгин, словно португальский инфант Афонсу Энрикеш, велел повесить сынка купца "высоко и коротко", как тот приказал повесить племянников кардинала, что отлучил и проклял его подданных. И чадолюбивый купец поплыл не стой римского кардинала. Так что дальнейшие переговоры, как принято писать в прессе, прошли в деловой обстановке. Сантосо, как настоящий большой купец, был просто кладезем информации. Он многое ведал о том, как ведутся дела не только на Яве, но и в далёком Ачехе, на Бали и в Макассаре. Писцы исписали кучу бумаг, прежде чем источник возлияния иссяк, а солнце медленно склонилось к закату.

По утру четыре каравеллы и джонг отплыли по своим делам, а обобранные до нитки пленники остались в бухте с надеждой соорудить плот или увидеть проходящий мимо корабль. Зато они были живы и не проданы в рабство, а остальное уже не имело значения: потерянного все равно не вернешь, а шанс на спасение был достаточно высок.

Зато эскадра Сотникова теперь шла в полном составе. Карты, взятые с джонга, были достаточно точны и информативны, отчего теперь конкретно у них не было причин делать съёмку берега. Этим, конечно, займутся чуть позже другие люди. А им предстояло самое трудное: устроить резню местным купцам и найти себе место под временную базу.

* * *

*

На берегу живописного озера привольно раскинулся Успенский Кириллов монастырь — один из главных центров движения нестяжателей. Расположился он очень удачно: через эти места пролегал торговый путь на север к Белому морю, что позволило монастырской братии довольно скоро начать обширную торговлю, особенно солью и рыбой. В результате обитель быстро разрасталась, богатела и становилась духовным центром, куда стремились попасть верующие всех сословий. И даже лишившись по постановлению Собора крестьян и большинства угодий, монастырь не обеднел. Всё так же нанимал он покрученников в свои артели и посылал во все стороны торговые обозы.

Кроме всего прочего, обитель была и одним из важнейших книжных центров России. Именно тут жил и творил иеромонах Ефросин, автор множества произведений на разные тематики, включая "Слово о женах о добрых и о злых". А переложенная им на русский лад Александрия Сербская о жизни великого эллинского полководца давно была отпечатана на княжеской типографии и пользовалась большим спросом на книжном рынке.

Поддерживал монастырь и связи с государевым двором. Не так давно его посетил Василий Иванович с молодой женой, приезжавший молиться о даровании ему наследника. И последовавшее за этим рождение дочери многими при дворе связывалось как раз с заступничеством преподобного Кирилла Белозерского. Царь же в ответ даровал монастырю огромную сумму, на которую монахи принялись украшать свою обитель каменным строением.

Но была у монастыря и ещё одна функция. Такая, ведать о которой мало кто ведал. И если в прошлом мире Олега/Андрея ссылкой для проигравших нестяжателей стал Иосифо-Волоколамский монастырь, то в этот раз подобную участь взвалил на себя как раз Успенский Кириллов монастырь, как верный оплот нестяжательства. И это именно тут с недавних пор томился в узилище так и не примеривший митрополичий клобук Даниил. Не угомонился он в дальней обители, куда был сослан поначалу, нашёл ключи к местным послушникам, да и стал писать соратникам своим многочисленные воззвания, подбивая их на решительное дело. И как только стало про то известно митрополиту, то велел он ковать Даниила в железа и везти его туда, где ввек не найти ему помощников. А заодно и наиболее одиозных соратников его туда же перевести велел. Но слаб человек и вскоре обнаружились на воле новые послания данииловы. Так что примчался в обитель доверенный человек из Москвы дабы разобраться что да как.

После вечерней трапезы и молитвы в особой келье собрались самые доверенные люди митрополита.

— Варлаам, — заговорил первым на правах хозяина игумен, — строго-настрого приказал нам зорко следить за узниками. В миру у них много доброхотов осталось, что думу думают, как бы послать весточку своему возлюбленному еретику.

— Тю, — хмыкнул гостиник. — От одной вести плохого не случиться. Не сбежит отсюда ни Даниил, ни кто иной. И это главное!

— Сбежать не сбежит, токмо мыслями своими еретическими навредить могут и государю, и митрополиту, — укоризненно покачал головой игумен. Вот всем хорош был гостинник. Исполнителен, предан, но большим умом не блистал. Не понимал, что через доброхотов своих Даниил мог многое совершить, узилища своего не покидая. О том и молвил ему человек из Москвы, да задание от митрополита дал, мол, надобно не только вызнать, как письма еретические из монастыря уходят, но и кто адресатом является. А как это сделать, коль до сего дня в своих монахах да послушниках игумен уверен был, а оказалось, что пригрел змею иосифлянскую на груди и не заметил, как.

— Надобно будет к братии присмотреться, — печально вздохнул казначей. — Да и тех, кто в монастырь почасту ходит, по делам ли, аль ещё как. И делать то тайно, ибо спугнуть можем доброхота иосифлянского.

— А то, что братию ни в чём не повинную заподозрим, то значит роли не играет? — буркнул монах Таисий, что вроде бы никаких мест в монастыре не занимал, но был человеком игумена, донося до его слуха то, о чём братия думает да судачит. Так-то быть ему тут не место, да прознал казначей про его тайные дела, вот и пришлось вводить Таисия в сей совет. А вместо него иного наушника искать, который бы как раз за набольшими людьми бы монастырскими и присматривал.

— Отмолим сей грех, коли что, — вздохнул гостиник. И тут же встрепенулся: — Ить, кстати, когда государь в обитель приезжал, мне один служка Курбских не понравился. Уж больно глаза у него бегали. И вечно он по монастырю шарахался да со всеми разговоры говорил.

— А с месяц назад послужилец Бельских приезжал, — вспомнил казначей. — И с кем-то из братии шептался, да токмо я не рассмотрел с кем. А ведь письмо передать дело недолгое.

— Письмо написать надобно. А узникам ни бумаг, ни чернил не дают, — чуть ли не хлопнул себя по лбу игумен. — Вот откуда плясать надобно, братья. Что скажите?

— Верно сказал, отче, — хмыкнул в седую окладистую бороду Таисий. — Но тут думу думать надобно. Не будешь же сиднем у темницы сидеть, подсыла чужого дожидаясь. Да и не явится в таком роде подсыл.

— Вот и думайте. До вечерней молитвы время вам даю.

И господа тайный совет, крестясь на икону, перед которой трепетала огнём невзрачная лампадка, один за другим покинули келью, оставив игумена одного. Однако в одиночестве тот пробыл недолго. Не успел он дочитать молитву, как в дверь осторожно поскребли. Вздохнув, игумен поднялся с колен и побрёл открывать гостю, которым ожидаемо оказался бывший наушник Таисий. Ну вот уверен был игумен, что этот интриган первым что дельное удумает.

— Ну? — спросил он монаха, плотно прикрыв за ним дверь.

— Узник нам надобен.

— Что? Какой узник? — вскинул брови от удивления игумен. И тут же расцвел в улыбке, сообразив, что хотел сказать Таисий:

— Так, так. На подвиг человека отправить. Ведь для всех он будет настоящим страдальцем. А значит и плетей изведает, и голодом морить будут. Да и перед посадкой придётся его в узилище помурыжить, дабы следы вольной жизни сошли. Посадить в келью одинокую, от Даниила недалече, да сделать окошко неприметное, и как только доброхот вражий проявится, тут то он его и заприметит. А там проследим за ним да вызнаем, кому он письма подлые носить станет, да и возьмём всех с поличным, как время придёт. Ай да молодец Таисий!

— Только где ж такого человека взять. Не каждый вериги на себя добровольно оденет.

— То уже моя забота, — махнул рукой игумен. — И о том, кто будет подсадной, знать будем только ты да я. Но ты, Таисий, смотри, не успокаивайся. Чай изменник под боком живёт, а мы о том и не ведаем.

— Не изволь гневаться, отче, глаз не сомкну, следить буду. Может и не понадобится нам тот узник.

— Может и не понадобится. Но идея хорошая. А за иосифлянами догляд усиль.

— Сделаю, батюшка.

— Вот и сделай. Ну всё, ступай, мне теперича подумать надобно.

Когда за наушником закрылась дверь, игумен ещё долго сидел на лавке, смотря на трепыхающийся язычок свечи. Последователи Иосифа хитры, но он найдёт иуду и поможет Варлааму удержаться на кафедре. Хотя здоровьем митрополит в последние годы не блещет и среди церковных иерархов уже пошли слухи о скором приемнике. И вот тут стоило быть предельно осторожным, ибо, поставив не на того, можно было лишиться многого. А игумен был слишком стар, чтобы начинать всё сначала. Но, к сожалению, именно его обитель окажется в самом центре интриг и промашки с Даниилом, случись что, ему точно не простят, а при случае обязательно припомнят...

Как ни странно, но о возможной скорой смене митрополита думал в эти же дни и архиепископ Смоленский Иуавелий. И мысли его были навеяны как раз внешним видом Варлаама. Тот конечно пытался бодриться, да и свита митрополита словно не замечала его бледного вида, вот только Иуавелий не был в Москве почти год и для него разительные перемены во внешности главы Русской церкви буквально бросались в глаза.

И всё же Варлаам был ещё достаточно крепок. Он без запинки провёл долгую службу, а потом ещё нашёл в себе силы напутствовать выпускников духовной академии, не забыв в очередной раз поблагодарить его, Иуавелия, за мудрую придумку, предложенную на благо Церкви матери. Правда, положа руку на сердце, задумка была не его, а его бывшего послушника, но до слуха-то митрополита довёл её именно он. Да и потом долго и упорно отстаивал в прениях с духовными владыками, многим из которых данное новшество пришлось не по нраву. Ибо то, что предложил князь, на Руси было делом невиданным и неслыханным. Обычно нести свет веры язычникам уходили подвижники, ведомые своим сердцем и действовавшие по своему разумению. Были среди них люди разные, кто-то справлялся с тяжким грузом, а кто-то погибал, не сумев зажечь чужие сердца и не исполнив взятого на себя подвига. И вот теперь кто-то осмелился предложить превратить миссионерство не в подвижничество святых людей, исполненное по наитию, а в какое-то ремесло. Вместо божественного откровения он предлагал открыть учебное заведение, в котором будущих подвижников будут готовить, словно каких-то школяров.

Впрочем, Иуавелий хорошо понимал их. Он и сам поначалу от тех предложений отмахнулся, мол, не по старине то. Но после подумал, почитал принесённые князем материалы да понял, что и впрямь, проигрывают православные борьбу за души людские. Со всех сторон на православие давление идет. Сколько исконно православных земель османами захвачены, сколько под католической пятой стонут. Уже в Киевской епархии католики свои правила вводить стали. А ведь имеются у нас подвижники, что способны были к миссионерскому подвигу. Вон в Винланде, говорят, Феодорит уже не одно племя тамошнее окрестил. Но мало их, единицы всего. И потому не справляются братья со всё возрастающими вызовами. О какой экспансии говорить, тут бы свои границы уберечь. Вот только, как правильно заметил бывший послушник, в борьбе за веру, как на войне, одной обороной победы не добудешь. А переломить ситуацию можно было только в разы увеличив число подвижников. Нужны, ой как нужны были Руси так обученные люди, что способны были бы православную веру в спорах и полемике защитить, да всем иноверцам превосходство своё над их верою доказать. Так что после долгих раздумий и молитв, согласился архиепископ с предложением, а после упорно отстаивал его, пока в одном из монастырей под Рязанью не создалась особая академия подвижников.