Не будите Зверя!

— Разрешите? — постучался один из надзирателей.

Получив разрешение, они завели Марка внутрь, а сами, повинуясь небрежному жесту хозяина кабинета, вышли. Кабинет резко контрастировал с убожеством зоны: пахло дешевым лаком для мебели и остывшим кофе. За массивным деревянным столом, заваленным папками, сидел заместитель начальника по безопасности. Глаза горели в темных, глубоких впадинах орбит исступленным, почти фанатичным огнем, словно он вел незримую войну с каждым, кто попадал в поле зрения. У стены, на стуле, сидел другой мужчина — усталого вида, лет пятидесяти, с брюшком, плотно обтянутым модным пиджаком. Намечающуюся лысину он тщательно, но тщетно пытался скрыть, зачесывая несколько жидких прядок темных волос особым образом со лба на макушку. Он казался бы обыкновенным обывателем, если бы не выражение глаз, с каким-то водянистым блеском, не моргающими, как у лесной гадюки.

— Представься, заключенный, — презрительно процедил безопасник.

— Заключенный Марк Евгеньевич Воронов, осужден на семнадцать лет по статье 272, части 3.1 и 4.2.

— Воронов, с тобой хочет поговорить господин Гольдфингер, но смотри мне, без шуточек! — безопасник сжал руку в кулак и погрозил им стоящему с каменным выражением лица Марку. Он поднялся с кресла и вышел из кабинета.

Гольдфингер занял его место и несколько мгновений изучал заключенного. Довольно высокий, физически развитый. Неопределенного возраста между тридцатью и сорока. Наголо выбритая голова поблескивала, словно старая, истертая временем монета. В углах разбитых губ запеклась кровь. Да, — мелькнуло в голове — Этот Наконец то выполню заказ на профессионального физика, а этот определенно подойдет.

— Марк Воронов, — после некоторого молчания небрежно, с внутренней усмешкой, произнес Гольдфингер. — Семнадцать лет. Это много, Воронов. Это... очень много.

Марк молча сжимал кулаки.

— Тюрьма займет ваши лучшие годы, отнимет здоровье, а главное — время, — продолжал Гольдфингер, бесстрастно изучая окаменевшее лицо Марка. — Но у вас есть выбор. Вместо отсидки — проект колонизации Марса. Нам нужен ученый вашего профиля.

Марк резко поднял голову. В взгляде вспыхнуло недоверие, смешанное с издевкой.

— Вы кто вообще такой, чтобы мне это предлагать? И с какой стати я должен куда-то лететь? — произнес жестко, почти грубо. Этот... с зализанными волосами вызывал у него глухое раздражение.

Уголки губ Гольдфингера дрогнули в подобии улыбки.

— Кажется, у вашей супруги... стремительный рак, не так ли?

Холодная волна прокатилась по спине Марка.

— А вам какое дело до моих семейных дел? — выпалил он, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. 'Он смеет трогать это? Смеет касаться ее имени?'

— А такое, — Гольдфингер откинулся на спинку кресла, и его глаза стали похожи на две стальные пули, — что мы можем дать деньги на лечение. Полный курс, лучшие клиники. Все, что недоступно 'натуралу' с жалкой страховкой. Это будет кредит. И его вы отработаете на Марсе.

Марк замер, будто оглушенный выстрелом корабельной пушки. В ушах зазвенело. Перед глазами проплыло лицо жены — искаженно от болезни, подурневшее, но все такое же любимое.

— Мне... мне нужно подумать, — глухо произнес он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Пять минут, — безразлично отрезал Гольдфингер и, бросив взгляд на экран, аккуратно положил телефон на столешницу. — Не больше.

Мысли метались в панике, натыкаясь на стену отчаяния. Лагерь. Семнадцать лет. Она умрет без него.

Она умрет в нищете и боли. А здесь... Шанс. Единственный, адский, но шанс.

— Я согласен, — наконец выдохнул Марк, поднимая взгляд, в котором плясали отблески внутренней борьбы. — Но при одном условии. Деньги на счет жены должны поступить до того, как я подпишу какой бы то ни было контракт. Сначала — перевод. Моя подпись только после этого!

Гольдфингер, не отрывая неподвижного взгляда от лица заключенного, медленно кивнул, и в глазах его вспыхнуло что-то хищное.

— Разумно. Деньги будут сегодня. Но запомни, — голос внезапно стал тихим и ядовитым, — если ты хоть на секунду подумаешь, что можешь нас обмануть... что можешь взять деньги и не выполнить условия... это будет конец. И ей. И твоим детям. Про тебя я вообще молчу.

Марк устремил взгляд ему в глаза и понял — этот выполнит угрозу. Горький комок прокатился вниз по пищеводу, кивнул. Он все понимал. Поездка на Марс была в один конец, хотя об этом никто не сказал вслух. Он продавал свое будущее, свое тело и, возможно, душу. Но покупал для Анны шанс. Иного выбора у него не оставалось.

* * *

Бросить монетку так, чтобы она легла на орла, возможно? Вполне! Противоположный вариант — шанс пятьдесят на пятьдесят! А чтобы она встала на гурт (боковая поверхность монеты)? Шансы какие? А у него получилось!

Тренировочный лагерь на тибетском высокогорье. Бывшая монашеская келья, лишенная всего, что не являлось абсолютно необходимым для выживания и подготовки. Стерильная чистота. За узким, словно крепостная бойница, окном подернутые сиреневой дымкой искрящиеся льдом вершины Гималаев; их тени, глубокие и резкие в свете заходящего солнца, пятнали равнину. Серо-зеленые клочья лишайника и редкие кусты ложились пятнами серого и зеленого на охристо-бурую поверхность высокогорья. На подоконнике ровным пламенем бился огонек пламени на вершине свечи в неказистом, покрытом сеткой мелких трещин, подсвечнике, оставшемся от прежних обитателей.

Встроенные в потолок светодиоды бросали безжалостно ровный свет, не оставляя места для теней или мягких полутонов; свет бликовал на литую пластиковую консоль, наглухо вмонтированной в стену, и такой же литой табурет перед ней.

Марк сидел на узкой металлической раме, в углу 'кельи' с тонким, жестким матрасом, застеленным байковым одеялом армейского образца. На коленях у него светился тонкий, словно блокнот, планшет. Миг и протаяло изображение просторной палаты, залитое мягким светом встроенных потолочных светильников; из окна открывался вид на великолепный парк. На полу — матовая плитка под дерево, на стенах — картины.

На многофункциональной медицинской кровати, замаскированной под диван, лежала Анна. На губах ее дрожало подобие улыбки. Она смотрела немыслимыми, ярко-зелеными глазами, в глубине которых будто вспыхивали и погасали искры, и он подумал: 'Как бы хотелось увидеть ее, но не на другом конце виртуальной пропасти, а рядом, вживую, ощутить пальцами тепло ее тела!'

— Здравствуй, — женский голос дрогнул, — Марк.

— Здравствуй, девочка моя, — он с жадным интересом рассматривал ее лицо, она выглядела гораздо лучше, чем в зале суда. 'Выздоравливает?'

— А ты сейчас где?

— Где-то на Тибете, точно не знаю, — уловив тревожный взгляд, раздвинул губы в слабом подобии улыбки, — Не волнуйся, все хорошо у меня!

— А как у тебя... — она на миг замешкалась. Он заметил это и, в попытке скрыть внутреннее напряжение, изобразил улыбку, — с твоей учебой?

— С тренировками? Да так, все хорошо.

Она поняла, что он что-то скрывает и, досадливо прикусила губу.

— Аня... Деньги? Все пришло? — спросил Марк хрипло от волнения.

— Все пришло, Марк. Все — не волнуйся, — Анна кивнула, с болезненным видом искривляя губы в слабом подобии улыбки, — Уже начали терапию. Врачи... врачи говорят, есть надежда. Очень хорошая надежда.

— Это хорошо! — он кивнул, не отрывая взгляда от экрана планшета. 'Не обманули — сдержали слово. Но какой ценой? Я продал себя, чтобы купить жизнь Анне... А внизу остались миллионы, у которых нет ничего для сделки с системой. Им не повезло — у них нет моей 'уникальности'. А я был слепцом. Ученым в башне из слоновой кости, который верил, что несправедливость мира не коснется его. Пока беда не постучалась в мою дверь'.

Несмотря на горечь мыслей, на твердых мужских губах появилась улыбка облегчения,

— А как там дети?

Анна перевела взгляд куда-то в сторону, за пределы камеры.

— Дети у бабушки. Все в порядке. Гоша получил пятерку по твоей любимой физике. Говорит, что ему стыдно было бы не знать ее. Только Эля... в садике насморк подхватила. Сопливит, словно дракончик, но смотрит мультики и всем довольна.

Марк молча смотрел на осунувшееся, с темными кругами под глазами, лицо жены. В голове шевелился червь сомнения. Слишком все гладко. Слишком вовремя. Он видел знакомые черты, слышал ее голос, но... Где гарантия, что это не созданная суперкомпьютером симуляция?

Он приблизил планшет к глазам и произнес внезапно и резко:

— Аня. Ответь мне. Помнишь, что я сказал тебе, когда делал предложение? И где это произошло?

Он заметил на лице Анны легкое недоумение, сменившееся теплым, немного грустным пониманием.

— Конечно помню. Ты сказал... это было в приемной декана. Ты был такой серьезный. Схватил меня за руку и сказал: 'Я хочу тебе отомстить за этот год'.

— Да... Именно так, — Марк глубоко вздохнул, плечи расслабились.

Он провел рукой по лицу, ощущая прилив стыда и одновременно дикое облегчение. Это она. Настоящая. Вряд ли даже всезнающие суперкомпьютеры знают о них такое.

— Прости. Я просто...

— Я понимаю, — торопливо перебила Анна, — Не нужно извинений.

В динамике планшета раздался резкий, автоматический сигнал — предупреждение об окончании сеанса.

Марк судорожно схватил ртом воздух — на высокогорье воздух разрежен и холоден, и он еще не привык к недостатку кислорода.

— Время... Аня, слушай меня — береги себя. И.... сохрани детей. Сохрани их, что бы ни случилось. Обещай мне.

По щеке Анны медленно скатилась слеза. Она не вытирала ее, лишь смотрела на мужа с такой любовью и болью, что у Марка сжалось сердце.

— Обещаю, — почти прошептала Анна, в голосе отчетливо прорезался сербский акцент.

Экран погас. Тишина Тибета, величественная и безразличная, обрушилась, словно камнепад.

Он повернулся в сторону окна. Солнце окончательно склонилось к горизонту, кровавя подпирающие темнеющие небеса бездушные вершины. Закатные лучи бросали алые отблески на равнину, и его охватил леденящий душу ужас — не от предстоящего полета, а от осознания того, что он ничего, абсолютно ничего не способен противопоставить машине абсолютного, биологического зла.

Он подкинул монетку судьбы, и она встала на гурт. Ему повезло!

Пламя в подсвечнике до этого ровное и уверенное, дрогнуло, будто сделав последний поклон, съежилось. Исчезло. В нос ударил едкий запах тлеющего фитиля.

Плечи мужчины задергались, странные корчи потрясали тело, он не сразу сообразил, что плачет, дергая головой, без слез, беззвучно, плачет по Анне, по Гоше, по Эле. По собственной идиотской судьбе, взвалившей ему все это на плечи. За что ему все это?

Глава 5

Марк Воронов сидел в кресле пилота проходческого щита, вжимаясь в спинку кресла. Воздух в кабине был густым коктейлем запахов: едкой озоновой гари мощнейших электромоторов, сладковатого духа перегретого металла и масла. Десятки экранов мерцали диаграммами давления, расхода бурового раствора, температуры подшипников. Все здесь было воплощением силы человеческого гения, способного бросить вызов самому Аду.

Привычным движением он обхватил массивные джойстики. Легкий нажим больших пальцев — и впереди, за броней, с низким гулом, от которого содрогнулся многотонный корпус, повернулись стальные челюсти фрезы с накладками из синтетического лонсдейлита (модификация углерода, в природе образующаяся при ударе метеоритом). Медленное, почти ритуальное движение рук вперед — и фреза с глухим ревом вонзилась в древний лавовый туннель. Это был уже не звук, а физическое ощущение тотального разрушения, сминающего камень.

В плечах и руках — весь стальной вес земной машины и сопротивление неподатливой марсианской породы, но человек победно улыбался. Куда какому-то Марсу до мощи ЧЕЛОВЕКА!

Щит вгрызался в лежавший в глубинах планеты миллионы лет камни легко, словно в сухой торф, только иногда, попав на участок гранита, замедлялся, рычал и жутко стонал по сантиметру пробиваясь к 'мягкой' породе и снова ускоряясь.

Внимательный взгляд скользил по мониторам. Ровная линия трассы, с каждой минутой приближалась к цели — древнему лавовому пузырю, в котором неугомонные колонисты планировали построить очередную базу. Марсианский ад медленно, сантиметр за сантиметром, покорялся.

Базу 'Красный рассвет' строили в искусственных туннелях и естественных пещерах в глубине скал. Это позволяло уберечь людей от песчаных бурь и космической радиации, от которой, в отличие от Земли, на Марсе не защищала магнитосфера. Район для базы выбрали с толком: богатый рудными жилами и, главное, на обширные подземные запасы льда. Но места для многотысячной колонии с производствами не хватало, и ежедневно несколько операторов выходили на вахту — на бой с планетой.

До 'пузыря' оставалось минут десять хода. Конечно, если на пути не появится очередной гранитный карман.

И тут...

Машина резко дернулась и замерла. Оглушительный гул фрезы сменился звенящей тишиной, нарушаемой лишь тихим щелканьем остывающего металла. Инерция качнула Марка вперед.

И в этот миг...

Свет погас. Абсолютная, всепоглощающая тьма. На одно короткое мгновение, за которое предательский страх сковал ледяным оцепенением, мир превратился в замедленный кадр, пронзенный одним-единственным импульсом: опасность.

'Что произошло? Господи, это авария? Я заточен в глубинах чужой планеты?'

Едва он это подумал, как тишину в клочья разорвали сначала шипение и треск статики, а следом — оглушительный, пронзительный вой сирены.

'Боже, твари!? Неужели выследили?'

И тут же...

Казавшаяся монолитной порода впереди дрогнула и поползла трещинами. На главном экране, куда передавалось изображение с камеры, в черных провалах зашевелилось что-то... и показались жвалы, чудовищно похожие на муравьиные, но гигантские.

Миг и шрапнелью полетели осколки камней, глухо забарабанили по броне. Из свежих отверстий хлынула кипящая черная масса. Он увидел самое страшное — атакующих аборигенных тварей, напоминавших бледных слепых многоножек размером с собаку, с алмазно-твердыми челюстями. Они обладали странным, уродливым подобием стайного разума, а их полчища насчитывали тысячи особей. При всей кажущейся примитивности стая прогрызет броню щита за считанные минуты.

'Твари!' — выдохнул Марк, и пальцы изо всех сил впились в гашетки. На смену страху пришла ярость, острая и кристально чистая. И едва ли не счастье — если бы не всесокрушающая тяжесть одиночества, разом придавившая его. Одинокая мошка против гигантской планеты.

Ослепительно-яркая рапира лазерного выстрела прорезала темноту, на мгновение высветила пещеру, забитую шевелящимися монстрами. Луч коснулся одного — тот взорвался, забросав стены и еще шевелящихся соседей клочьями липкого синего мяса и осколками брони.

Марк, кажется, заорал что-то, наполненное первобытной яростью.

Прошел миг — и взорвались второй, третий... десятый.

Пальцы сжимали обрезиненные джойстики до белизны в костяшках.