Искусство поклона

Гайдзины тем временем уселись рядом на лавку, передавали другу другу гибкую пластиковую литровку холодного зеленого чая и говорили между собой на гайдзинском, разумеется, языке.

— Знаешь, что меня всякий раз удивляет?

— Что тебя за твою гармошку все еще камнями не закидывают?

Гармонист ухмыльнулся:

— Закидывалка не отросла. Мелковаты здешние противу волгарей… Нет, Вадим… Я вот, сколько тут работаю, а все забыть не могу.

Вадим приложился еще раз к пластиковой бутылке, едва не откусив ей горлышко.

— Говори уж, Миша.

— Наша лаборатория стояла в списке последней, — Апов зажмурился. — Принц дошел до нас вот примером как сейчас: еще не вечер, но уже сильно после обеда… Профессор ему там чего-то втер по-английски о фундаментальной науке. Принц поднял лицо к потолку, словно там пытался прочитать наше доказательство. Свита зажмурилась вместе с принцем, и только люди в штатском глазками туда-сюда…

Апов отряхнул гармошку от пыли и налипших лепестков сакуры. Убрал в футляр и накрыл конусовидной шляпой.

— А принц и сказал: мол, это великолепно! Мы очень ценим вклад иностранных ученых. Мы хотим стать более открытым обществом. Спасибо вам за ваш труд. Спасибо за сотрудничество. Желаю вам успехов!

Апов хмыкнул:

— И с этими словами принц поклонился. Мне. Японский, мать его, принц. Ты, Вадим, давно тут обретаешься. Гонор ихний себе представляешь. А тут — надо же, кланяется.

Вадим пожал плечами и передал сильно полегчавшую бутылку.

— К черту чай! — Апов добил остатки одним глотком и сунул бутылку в зеленый ящик “для пластика”. — Тут, наверняка, комбини есть. Пошли, чего получше купим. Вон, роща на холмике, там самый цвет, лепестковая метель… Будем ждать поезда и пить под сакурой. Затем и приехал… Вадим, а ты?

— Что “я”?

— Тебя что здесь больше всего впечатляет?

Вадим топнул по щебеночной отсыпке пыльной ногой в пыльной сандалии.

— Станции?

— Платформы, Миша. Смотри, заперлись мы в глушь, где японские коммунисты агитировать не ездят. Здесь вся платформа станции — единственный ряд блоков, а дальше все отсыпка, щебень, уже и трава вылезла. Но — платформа высокая. Вровень с полом вагона. И глянь, камни позеленеть успели. Давно построили. У меня в Минске, столице независимой страны, хех… Платформы низкие. Приехал-отъехал, скачи по ступенькам со всеми сумками, дитенками в руках.

Миша Апов прищурился, не сказал ничего. Вадим утер пот и водрузил на макушку свою коническую шляпу.

— Ладно бы еще те платформы заоблачных денег стоили. Но я же прорабом сколько оттарабанил. Бетон копейки, работы трем человекам и крану на одну смену. Нет! Электричка стоит всего несколько минут, спешите, прыгайте, ломайте ноги…

Махнув рукой, Вадим поднялся.

— Пошли, комбини поищем.

Апов поднялся следом, подхватив с кофра шляпу, но даже не подумав поднимать сам футляр с гармошкой: знал, что здесь чужого не возьмут. И оба гайдзина неспешно потопали по асфальтовой дороге в селение Сиратаки.

Селение Сиратаки встретило Тошико теплом весеннего дня — чудным предвкушением ласкового вечера, когда еще не обрушился молот летней жары, не ревут ливни мокрого сезона; когда вся зелень еще свежая, новенькая, чистая.

Тошико шла по улице, вертела головой и понемногу успокаивалась. Подумаешь, гайдзин. Если судить по всяким там газетным статьям и сайтам, гайдзины тоже восхищаются цветением сакуры. И не мог же многоуважаемый господин ректор послать высокоученого наставника именно за ней. Это уже, наверное, паранойя?

С другой стороны, не зря же шутят: если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами никто не следит.

Ну уж нет! К екаям в горы! Этак можно додуматься, что вон тот парень на углу, в автолавке с апельсинами тоже за ней следит. Вона как уставился. Еще и подмигнул. Нахал!

Тошико не осмелилась прилюдно поправлять прическу, но почувствовала себя лучше — как любая девушка, получившая комплимент от симпатичного парня. Купить у него пару апельсинов, что ли? Да нет, наверное. А то еще начнет себе что-то там воображать.

Сзади послышался шорох шин и знакомое урчание мотора. Тошико соступила на затравелую обочину; через мгновение ее обогнал фургончик… Странно знакомый фургончик. Вроде бы она такой видела в теленовостях. Бежевый, с траурно-белой полосой по борту.

Фургончик повернул в проулок и встал возле маленького неухоженного дома. Звонко стукнула в упоры отодвинутая задняя дверца. Из фургончика выбрались люди, несмотря на теплый день, затянутые в блестящие белые костюмы. Тошико сразу вспомнила репортажи с атомной станции Фукусима. Ликвидаторы? Здесь, в Хоккайдской глуши?

И тут она, наконец, сообразила: это служба похорон. В доме жил одинокий человек. Вот он стал “кодокуси” — то есть, умер тихо, незаметно ни для кого… А банк продолжал слать счета за аренду, а подстанция за свет, и компания, наверное, за воду… Что счета не оплачивали сразу, никого не удивило: в Японии традиционный день подведения итогов и оплат — первое апреля. Вот, примерно месяц назад офисные самураи заметили, что счета их остались незакрытыми, спохватились. А тут и соседи заметили, что многовато мух и тараканов клубится вокруг заброшенного дома, и позвонили по короткому номеру, и вот — приехал фургончик службы, что в богатом шумном Токио называется по-английски “Lonely Death Squad”, а здесь, на Хоккайдо, не называется, наверное, никак. Синигами цифрового века, проводники мертвых…

Ликвидатор подошел к двери и склонил голову: молился перед началом работы. Помощники его, в таких же блестящих одеждах, с новенькими противогазами на лицах, уже подкатили тележку и присоединяли шланги распылителей к баллонам с трафаретными черепами и костями. Потому что тело забрала полиция, а вот насекомые, наверняка, остались. Надо пускать ядовитый газ…

Тошико вздрогнула.

— Пойдем отсюда, девочка. Не стоит на такое смотреть.

Подкравшаяся бабка выглядела… Как обычная пожилая женщина. Только с тачкой, а в тачке небрежно валялось… Тошико едва не решила, что тоже — мертвое тело. И только через мгновение сообразила: это пугало. Но сделанное так искусно, что легко можно принять за человека.

Тошико поклонилась:

— Вы очень любезны. Позволите вам помочь?

— А ты хорошо воспитана, милочка. Что ж, помоги. Вон какая рослая, статная… Ничего похожего на наших крепеньких телочек, хе-хе… Потащили Сатоми-младшенького, посадим его на автобусной остановке.

Тошико подхватила ручки пластиковой садовой тачки. Пугало, видно, набили синтепоном или еще каким достижением химии, вес его вовсе не чувствовался. Освободив руки, бабка заковыляла втрое быстрее, почти не отставая от гостьи. Скоро старая и молодая женщины исчезли за поворотом.

Продавец апельсинов утер лоб. Проверил, как получились фотографии и некоторое время просто любовался красивой девушкой на маленьком экране телефона. Достал блокнот и сделал несколько пометок. Старший группы все угадал верно и вовремя выдвинул его в нужную точку. Ну так — сорок лет в полиции. Опыт не пропьешь! Достопочтенная госпожа Котооно будет ими довольна.

— Довольна?

Тошико поклонилась:

— У вас очень красиво получается.

— Но твои советы тоже к месту. Смотри, Сатоми-младшенький как живой.

Бабка по имени Цудзи Мэгуми создавала кукол-пугала в… Реально пугающих количествах, да. Только ставила их не на полях с дайконом или там рисом. Здесь, на Хоккайдо, поля раскидывались не по-японски широко. Одинокое пугало на таком просторе местные вороны и скворцы, пожалуй что, высмеяли бы. А потом быстро, решительно разобрали бы на мягкие подстилки в гнезда.

Уважаемая госпожа Цудзи ставила кукольные копии своих старых друзей, знакомых, их детей — туда, где они обычно жили до отъезда из деревни. Вот, например, господин Сатоми, поселковый электрик, обычно после работы ждал автобуса на остановке. Он очень давно переехал “куда-то на юг”, по словам госпожи Цудзи. Учитывая, что “младшеньким” господин Сатоми считался для бабки, не факт, что он там, на юге до сих пор не помер…

Тошико поежилась. Как-то многовато для одного дня. Ненормальные гайдзины в полях. Стремный попутчик в поезде. Кодокуси на въезде в селение; ничего себе, предзнаменование!

И венец всему: старушка… В своем ли уме? Делать копии ушедших людей и населять Сиратаки пугалами? Жутко, должно быть, идти ноябрьским вечером, против морского ветра и ливня, по безлюдной дороге. И, войдя под ветхий кров автобусной остановки, вместо отдыха и приюта уткнуться буквально носом в куклу. Еще, пожалуй, за пострадавшего примут, напугаются, полицию вызовут!

Не вызовут, поняла Тошико. Свои привыкли. А чужие тут не ходят.

Снова поклонившись бабке, она поудобнее перехватила чехол с Боко, поправила на плече сумку и направилась дальше к центру селения. Вроде бы там звенели молодые девичьи голоса. Если и они окажутся зомбированы глухоманью, придется валить отсюда. Но, пока есть хоть какая-то зацепка, Тошико останется в здешнем захолустье столько, сколько надо для разгадки.

Во-первых, отец впервые доверил ей что-то посложнее, чем нарезать лук на семейный обед.

Во-вторых, господин Хаджиме Сайто не отступил бы при первых трудностях. Он, собственно, и при вторых не отступил, и при третьих… Да — он мужчина и самурай; но и трудности Тошико не идут ни в какое сравнение с делами господина Хаджиме.

Тошико крепче сжала чехол с Боко и поморщилась: закатное солнце разом полыхнуло буквально на всех его стразиках.

— … Стразиках? А что внутри?

— Боко.

— А покажешь?

— Сестрица, позволь же человеку выдохнуть с дороги. Невежливо!

Девочки Ками-Сиратаки оказались вовсе не унылыми. Тошико заметила, что не такие уж они коренастые, как пыталась уверять бабка… То есть, госпожа Цудзи, конечно. Среди десятка хохотушек трое выглядели тоненькими милашками, двое статными красотками, остальные не относились резко к определенному типу, а просто чудесно смотрелись, как старшеклассницам полагалось по возрасту.

Одевались, кстати, вполне по сезонной моде. Ноги, туфельки, юбки, кофточки… Ногти неплохо сделаны… Девочки собрались тут вечером, чтобы ехать предпоследним “Охотском” на танцы в Энгару. На Тошико посматривали с интересом, но ревновать пока не лезли: ничего еще непонятно.

— А ты зачем тут?

Тошико потупила глазки:

— Строгий папа. Мы… Поругались. Хочу пожить в глуши и покое. Хотя бы до “шестого времени года”.

— О!

Девочки запищали. Потом самая высокая — и, видимо, самая смелая — по имени Ямаута Уэджи уточнила:

— До “листьев клена”, до момидзи?

— Да. До осени точно.

— А, — Ямаута-младшая улыбнулась. — Далековато забралась, южанка.

— Как ты поняла?

— У нас на Хоккайдо сезон, когда любуются листьями клена, называется “кампукай”.

— Благодарю. Я запомню. Вы не подскажете, где тут одинокой девушке безопасно снять комнату?

Девочки снова запищали. Ямаута-младшая махнула рукой в сторону, откуда Тошико пришла:

— Там, на окраине, полно пустых домов. Заселяйся в любой. Господин староста только порадуется. Ты ему статистику улучшишь. Он тебе сразу подъемные выпишет. Правда, там немного, но все — деньги.

Тошико сразу вспомнила стремного попутчика, с поезда кинувшегося в те самые пустые дома, и жалобно, как могла, проныла:

— Вы что, сестрицы! Там же, наверное, крыши текут. И рамы сквозят. И все чинить надо. А у меня лапки!

Но тут она промахнулась, потому что Ямаута-младшая даже присвистнула:

— Ничего себе, лапки! Я все детство на тракторе, а у тебя кисти, пожалуй, крепче будут. Сестрица, твоими лапками на ферме кроликов душить. Без пролития крови, чтобы не портить шкуру.

— И что? — сложив руки перед грудью, Тошико прибегла к последнему аргументу:

— Я же девочка!

Ямаута-младшая рассмеялась, но теперь по-доброму:

— Ладно! Если не боишься, стучись вона в тот, синий домик, видишь?

— А чего бояться?

Девочки переглянулись и снова запищали, но теперь с оттенком радостного ужаса, с которым обычно рассказывают Страшные Истории.

— Госпожа Цудзи может украсть у тебя душу.

— И посадить в куклу.

— И продать в Нэмуро.

— В публичный дом для росиадзинских матросов с краболова!

— Ой, девочки, там та-акие парни! В дверь проходит, пригибается.

Теперь засмеялись все сразу.

— Сестрицы, нам пора: поезд!

В самом деле, пока все рассматривали новенькую, чуть не прозевали фиолетовый красавец-экспресс. Семивагонный “Охотск” появился минута в минуту, встал точненько по разметке, и Тошико подумала: отец, наверное, порадуется. Даже в дикой глуши Хоккайдо железные дороги не роняют качество… А ведь она второй раз в день думает об отце, и без привычной горькой досады. Так она, пожалуй, в самом деле начнет его понимать!

Или отец послал ее на Хоккайдо именно за этим, а все статьи, сокращения, происки якобы противников из правления — просто удачно подвернувшиеся ширмы?

— Госпожа Тошико!

Ямаута-младшая обернулась в дверях вагона:

— У нас на Хоккайдо прощаются так: “Ситаккэ”, запомни!

— Обязательно, госпожа Ямаута. Шитаккэ!

— Начало мягче, окончание всегда четко. Вот, слушай: ситаккэ!

Дверь закрылась. Экспресс выдохнул, засопел, загудел, мягко-мягко тронулся и поехал дальше, в Энгару.

Тошико развернулась. Шутки закончились. Вечер вступил в свои права. Солнце село. Зажглись фонари, протянулись тени; на свет полетели многочисленные крылатые… Вспомнив кодокуси и бежевый фургончик, Тошико вздрогнула. Ветер теплый, да сладко пахнет с полей, да песня льется под убывающей луной…

Стой. Какая еще песня?

Екай побери, вот ведь упорные гайдзины!

Растаял вдали шум поезда, улеглись помалу звуки на полях. В наступившей тишине далеко и ясно разносилась песня гайдзинов — там, на пригорке, у старого святилища. Тошико не могла не признать, что поют они мелодично и даже в чем-то красиво, только вот язык нелюдской; ну да что взять с гайдзинов?

— Пиздец, — Тошико сжала виски ладонями. — Гайдзинская колыбельная. Жить у Госпожи Ведьмы… Куда я заехала? Это же ад!

— Ад и рай всегда в душе человека, — госпожа Цудзи улыбалась. — Не слишком ты и ошиблась, южанка. Но ты ведь пришла не только потешить старуху болтовней.

— Позвольте выразить глубочайший трепет по поводу изъявления моей недостойной просьбы.

— Брось, мы тут люди простые. Комнату ищешь, поди?

Тошико поклонилась.

— Мы… Поспорили с отцом. Вот. Надо пересидеть. Хотя бы до кампукай.

— Ебать молодежь пошла! — госпожа Цудзи с ловкостью матерого самурая прибила что-то крылатое на щеке. — Никакого уважения к старшим. Спорить с отцом! Неслыханно!

— Две тысячи иен, — сказала Тошико. — В неделю.

— А ты быстро учишься, южанка.