Молния Ками-Сиратаки

— … Встретила Вакамацу Кодзи. За роль в его фильме «Гусеница» получила «Серебряного медведя».

— Берлин, две тысячи десятый год, верно?

— Да. Встреча с Вакамацу — это очень важное событие в моей жизни, я считаю, что мне крупно повезло. Что изменилось после «Серебряного медведя», так это отношение ко мне. Мир взглянул на меня по-другому. Ко мне начали обращаться зарубежные режиссеры. Впрочем, дальше разговоров дело не пошло.

— Надеюсь, наша встреча не окончится пустыми словами.

Досточтимая госпожа Адзими поставила пустую чашечку на стол. Общественник сразу же поднялся, собрал все чашечки и бросился к мини-бару, где уже сопела кофемашина — подлинная итальянская; уважаемый господин Кимура не запомнил ее названия, потому что не смог произнести, и тщательно это скрывал. Он же начальник, а начальник обязан быть безупречен.

— … Ваш фильм? Я просмотрела сценарий. Думаю, там ничего не надо менять. Мне нравится основной посыл: хоть нас тут и менее пяти процентов, но мы — Япония.

— Да, я читал, вы ни разу не пытались попасть в Голливуд. Это как-то… Связано?

Неназываемая кофе-машина зашипела; кофе забулькал в чашечках; поплыл аромат резкий, приятный.

— Никогда не интересовалась американским кино. Уже в школе, в старших классах, ходила только в артхаусные кинотеатры… Благодарю… Кофе у вас хорош, а я сравниваю с итальянским, так что можете мне верить.

Легонький перестук чашечек по столешнице: словно невидимый кот прошел.

— … Неоднозначный кинематограф нравится мне с давних пор и гораздо больше, чем предсказуемые, «разложенные по полочкам» сюжеты. Возможно, приз американской киноакадемии — объективно некий предел, высшая точка. Но для меня это не главное.

Уважаемый господин Кимура тоже посмотрел в окно. На его век прочности JR Hokkaido еще хватит. Поможет ли рекламный фильм с актрисой — даже хорошей, признанной за рубежом, но все-таки далеко не блестящей звездой первого, “глянцевого” эшелона?

— … Мне важно понимать, что кроме меня никто эту роль не сыграет. Важно чувствовать интерес, и если я это понимаю и чувствую, то мне совершенно плевать, где сниматься. Вот и все. Если выйти на уровень Ватанабэ Кэна, будет настоящее достижение!

— А вот в “Гусенице” вы сыграли женщину, загнанную войной в чудовищные условия, в какие-то умом не постижимые семейные отношения. После всех этих… Перевоплощений… Что вы чувствуете? Как определяете «сущность» Японии?

Актриса улыбнулась и уважаемый господин Кимура сразу понял: его поколение на фильм пойдет. Это не пустоголовая хохотушка с улицы.

— Я родилась японкой. И я хочу познакомить мир с японским кинематографом, который является частью японской культуры. Вот я и думаю, что же характерно для японских фильмов? Взять, к примеру, фильмы Одзу Ясудзиро с их тихой, спокойной монотонностью — такой стиль ведь считался в свое время эталонным в японском кино.

Досточтимая госпожа Адзими допила кофе, но чашечку не поставила. Так и дирижировала фарфоровой игрушкой, словно бы задавая игру собственного голоса.

— Вот недавно Корээда Хирокадзу получил премию. Для меня, как для японки, весьма радостное событие. Хотелось бы мне поработать с Кавасэ Наоко или кем-то подобным — таких знают, ими интересуются на Западе. С другой стороны, в зарубежном кино корейцы, китайцы и японцы занимают примерно единую нишу. Этакие, понимаете, экзотические азиаты, без подробностей.

Досточтимый господин Танигути, видимо, действительно старался понять гостью, а не отбывал номер. Уважаемый господин Кимура подумал: а начальник-то, пожалуй, автограф попросит. Это молодой “общественник”, несмотря на щенячью внешность, внутренне равнодушен. Для него тетка старовата. Правда, старается “общественник”, не отнять. Кофе где-то нашел такой, чтобы актриса похвалила — а досточтимая госпожа Адзими могла ведь и покапризничать. Статус позволяет.

— … Но тем сильнее хочется, чтобы признание получила беспримесная, «чисто японская» кинолента. Сумели же Куросава Акира и Мидзогути Кэндзи! А сегодня спроси меня: «Что представляет из себя японское кино?» — не сразу и найду ответ. У китайцев огромные бюджеты, грандиозные по размаху фильмы. Корейцы специализируются на простоватых телесериалах. Ваш сценарий привлек меня некоторой… Уместной сложностью.

— А мне говорили знакомые в Токио, — досточтимый господин Танигути втиснул-таки слово в непрерывный ласковый щебет, — японское кино слишком эгоцентрично, темы мелковаты. Поэтому-де японские фильмы не тянут на хиты мирового масштаба. Как вы думаете?

Досточтимая госпожа Адзими покачала безукоризненно причесанной головой:

— Думаю, что я японская актриса. И намерена сниматься в японском кино. Увы, в Японии подавляющее большинство сценариев написано для актеров двадцати лет, самое большее — тридцати. И это очень печально. Ваш сценарий первый в этом году, где есть место для людей чуточку постарше. Но скажите: вы хотите сделать рекламу Хоккайдо?

— Уж если вы сразу это поняли…

— Да это любой поймет. Но наш кинематограф целится в двадцатилетних, таково главное направление. Как женщина, так розовые сопли. Мимими-кавайи, ну и по накатанной. Я почему вообще влезла в ту жуткую “Гусеницу”, — гостья с тщательно выверенной экспрессией стукнула чашечкой по столу, — это фильм, где актриса может и должна проявить себя на максимум способностей. Но Вакамацу Кодзи — игрок высшей лиги, таких мало.

— Однако, наш сценарий вы не отвергли.

— Да. Сакамото Аюми со стороны самая обычная девчушка, но сценарий сделала насыщенный. Все на своих местах, все взаимосвязано. Ей удалось показать многоплановость человеческой личности, герои получились такими, что читаешь и восхищаешься: «Надо же, в мире бывают и такие, как она!»

Досточтимая госпожа Адзими поставила чашечку и выпрямилась в кресле:

— Я вижу свою задачу в том, чтобы не испортить впечатление от хорошего сценария. Чтобы вместо “читаешь и восхищаешься” любой сказал бы: “смотришь и восхищаешься”, понимаете?

Досточтимый господин Танигути склонил голову. Общественник тотчас развернул на столе с десяток буклетов. Досточтимая госпожа актриса посмотрела на уважаемого начальника отдела Кимура: а вы что все время в стороне?

Уважаемый господин Кимура лишь молча поклонился. Женщина в кресле усмехнулась чуточку печально, извлекла из маленькой сумочки дорогую толстенькую ручку, наполненную черной тушью, с золотым пером — все, как ей полагалось по статусу и образу — и принялась рисовать красивые росчерки автографов.

Автографов митингующие оставили немало. Вроде бы давно переросшие чисто подростковый бунт, солидные тетушки, среди которых мелькали там и сям подлинные бабушки, разукрасили улицу по всей длине. Стажер шел сквозь толпу, как сквозь кипящий бульон, ничего толком не разбирая в звенящих со всех сторон женских голосах. Зато легко читая всю политическую программу “Партии тетенек”: ее опубликовали, что называется, “на твердых носителях”.

Вот на мусорке: “мы устали от вездесущих дядек”.

Чуть поодаль, на квадратном фонарном столбе: “правительство создано дядьками, состоит из дядек и действует в их интересах!”

Дальше щит под расклейку объявлений. Поверх всего накатан большой белый лист, а по нему крупные разборчивые знаки “школьным” письмом — точно учительница старалась:

“Ни своих, ни чужих детей не пошлем на войну!”

Затем жирный черный ряд, явно сделанный дрожащими руками:

“Берите налоги у тех, кто может их платить.”

Стажер хмыкнул. Видать, скепсис одолел не только его, потому что рядом кто-то дописал красным:

“Если будете использовать деньги с умом, то и мы не будем жадничать.”

Стажер подумал: что значит “с умом”? И следующая же надпись ему все объяснила:

“Чтобы помочь наладить жизнь пострадавшим от землетрясений и цунами. По-другому использовать бюджет мы вам не позволим.”

Синдзи с трудом находил путь между тройками-пятерками возмущенных тетенек, окутанных крепким ароматом среднего возраста и здорово сердитых; улица буквально звенела от лозунгов; выкрики отражались от высоких стен домов и сливались в неразборчивое жужжание словно бы тысячи пчел. Стажер подумал: стоило пойти иной дорогой, но теперь поздно поворачивать. В поисках глотка чистого воздуха Синдзи поднял голову к небу; кто-то рядом крикнул ему в самое ухо:

— Нам не нужен радиоактивный мусор! Нашим детям не нужна радиация!

— Да! Да! Мы хотим растить детей, заботиться о стариках и помогать в этом друг другу. Дайте нам для этого нормальную инфраструктуру!

Стажер едва не возразил: вы же не хотите расходов ни на что, кроме спасательных работ и компенсаций! Но крепко стиснул зубы. Жалка участь мужчины, попавшего в сердце женского спора. Синдзи сюда вовсе бы и не сунулся, да надо зайти в “белую шкатулку”, узнать: что ответили про мангу молодого гения. Не зайдешь, получится, будто проявил невежливость. Будто не так уж сильно тебе нужен ответ.

По голове стажеру шлепнул синий флаг с надписью белыми большими знаками, каждый не меньше ладони:

“Уважайте трудящихся! Помогите им найти работу на достойных условиях.”

Вот с таким лозунгом Синдзи бы согласился. Наверное. Если бы ему знаки прямо в рот не лезли.

Наконец, обогнув крайний пикет митингующих, стажер увидел крыльцо “белой шкатулки”. На ступенях стояли досточтимый господин Танигути, рядом с ним начальник отдела общественных отношений, чуть поодаль начальник их отдела, уважаемый господин Кимура. Все они вежливо кланялись вслед отъезжающему лимузину, не особо обращая внимания на митинг.

Каковое пренебрежение, разумеется, мгновенно привело тетенек с флагами в состояние боевой ярости. Живо сорганизовавшись, они закричали ритмично, а потому вполне разборчиво:

— Мы хотим! Жить в обществе! Где заботятся о слабых! И прислушиваются! К тихим голосам!

— Тогда не орите так! — Не удержался стажер. — У меня сейчас кровь из ушей пойдет!

К счастью, тетеньки не сочли его достойной добычей. Пользуясь тем, что лимузин с важным гостем успел скрыться за углом, они теперь старались сбить акустическим ударом с парадного крыльца трех очевидных “дядек” в костюмах:

— Даешь политику тетенек! Политику тетенек в жизнь!

Подходя к полированным гранитным ступеням родного офиса, Синдзи не удержался и сделал жест, каким пловцы вытряхивают воду из ушей. Далеко справа он заметил друга Кэзуо — разумеется, репортер Фурукава освещал митинг!

Потом стажер посмотрел внимательней на собравшихся перед входом начальников и понял: спрашивать их ответа на мангу сейчас, пожалуй, опрометчиво.

С другой стороны: а когда еще? Так можно и дооткладываться.

Стажер подошел и решительно поклонился начальству. Прежде всего стажер должен уметь кланяться.

— Кланяться, просить средства — как ты это выдерживаешь?

Такава прикрыл веки, окончательно уподобившись круглоликому Будде. Проворчал:

— Так и выдерживаю. Десять отказов — один заинтересованный человек. Десять заинтересованных — один покупатель. Воронка продаж, точно как в институте учили.

Сидели приятели снова в той же лапшичной. Ну, а чего к Синдзи в холостяцкую однушку подниматься? Все равно там ничего нету. Стажер пива — и того дома не держит. Не потому, что прямо трезвенник и зерцало морали, а просто некогда пить.

Кто не верит, пусть сам попробует по конкурсу в JR Hokkaido устроиться. Или там в еще какой столп капитализма, “дзайбацу” именуемый. Сам узнает, сколько у стажера-первогодка свободного времени. Говорят, японские ученые до сих пор микроскоп изобретают, чтобы то время рассмотреть, и до сих пор никак не справятся. Хотя уже до нанометров докопались.

Так что разместились на том же углу и ужинали таким же раменом, только сейчас уже Синдзи не выделывался: глотал быстро, как товарищи.

Товарищи его смотрели в плошки. Синдзи вздохнул:

— Начальник так и сказал: “Опять серьезное, а нам надо веселая реклама. Иначе кто сюда поедет?”

Такава поднял взгляд от еды:

— У меня есть и веселая манга. Про “Закусочную Байсе”. Знал бы, предложил. Или уже поздно?

Синдзи махнул рукой: аккуратно, чтобы никого не задеть и ничего не своротить. За рукавом его потянулся шлейф пахучего вкусного пара, сразу же стертый ветром от проехавшей рядом “тойоты” веселенькой желто-алой раскраски.

— Екай разберет этих корчей замшелых! Захотят ли они вообще говорить на тему, от одного упоминания которой их прям буквально, зримо корежит.

— Синдзи, друг, вот что… — Фурукава сказал неожиданно серьезным тоном. — Будь снисходительней. Я видывал твоих начальников… Кое-где, на официальных мероприятиях.

Синдзи поднял взгляд, хмыкнул:

— Ага. Меня тоже сегодня записали в сопровождающие. На праздник О-Бон в Хакодатэ поедем, там будет какой-то прием или посещение общества Российско-Японской дружбы. Досточтимый Танигути меня собственной рукой вписал в делегацию. Знать бы, зачем?

— Преемника готовит.

— Смеешься, брат Кэзуо. Я стажер. Это уже чуть больше, чем никто, но покамест меньше, нежели человек.

— Вот именно, — без улыбки сказал Фурукава. — Ты же работаешь в “старой” корпорации. У вас там, как при Тодзио: неважно, чему ты учился и в каком отделе до сих пор служил. Тебя просто похлопают по плечу и скажут: “А займись-ка ты, брат Синдзи, теперь… Ну, скажем, связями с общественностью.” Я по работе часто вижу вашего начальника отдела PR, он старше тебя лет на пять, не больше. А ты именно стажер. Сам говоришь: величина малая…

Фурукава показал пальцами, насколько. Такава улыбнулся. Синдзи фыркнул и поежился от прикосновения потной рубашки к плечам. Конец июля, сезон тайсе: “Большая жара”. Хорошо еще, Саппоро недалеко от моря, иногда протягивает свежим ветром.

Репортер между тем улыбнулся:

— Ты, брат Синдзи, пока что никому не конкурент, не состоишь ни в чьей свите. А досточтимый Танигути нуждается в перспективных кадрах. Отчего бы не ты?

— Ты как будто знаешь о “белой шкатулке” больше меня?

— Придется объяснять…

Фурукава допил бульон, отставил чашку, вытер губы.

— Брат Синдзи, ты много знаешь о поездах. Но о людях в “белой шкатулке” ты не знаешь.

— Понятное дело. — Синдзи не видел в том своей вины. — О поездах вон, и буклеты, и фотографии, и компьютерные игры делают. А о людях ничего нельзя публиковать просто так. Тайна личности, производственные секреты, NDA и все такое. Откуда бы я мог узнавать людей до поступления на работу?

Синдзи усмехнулся:

— Особенно в “старых” дзайбацу, брат Кэзуо.