Уходящие во тьму

— Вон туда кидай, на холодильник.

Но Синдзи пока еще не пил и положил шапку аккуратно. Поданную стопку он заглотал zalpom. Кино — значит, пусть будет кино! Вон, за спиной главного гайдзина, если по фильму, то главаря портовой мафии, конечно… Какая-то сабля висит на ковре. Дед Маэда говорил: “Бесполезно ловить слетевшую крышу.” А его внучка, та самая поселковая красотка Акэйн, хихикала: “Лучше делать хорошие кадры и в Инстаграмм!” Синдзи так и не сказал: все, мол. Есть у него теперь девушка. Не осмелился огорчать старика…

Вася вынул из пальцев замершего стажера стопку. Гайдзины переглянулись и хозяин комнаты крякнул:

— Нормально. Дай закусить ему, все же японец.

Провожатый — Синдзи вспомнил, что его зовут Вася — подал тарелочку. Тонко нарезанная баранина с овощами. Любимое блюдо кореша Фурукава, “джингисукан”. По-гайдзински “Чингисхан”. Вкусно. Впрочем, после стопки с мороза все вкусно.

На предложенный диванчик Синдзи скорее рухнул, чем сел.

— Будем знакомы: Грабов Михаил. — Хозяин комнаты поклонился привычно, чисто, прямо как японец. Стажер ответил ему малым поклоном не хуже. Стажер должен уметь кланяться, и уж этому за год Синдзи выучился отлично.

— Рокобунги Синдзи.

Росиадзины переглянулись.

— Не врешь? Хотя да: тебе-то зачем? Автограф можно?

Синдзи удивился:

— Я же не кинозвезда.

— Ты лучше! Натуральный Синдзи! Внуки от зависти окосеют! Стой. Ты вообще “Evangelion” хоть смотрел?

Стажер вспомнил: Тошико первым делом тоже заговорила про ушибленный на всю голову мультфильм. Фыркнул:

— Я по “Апельсиновой улице” больше. Или “Галактический экспресс”, Мацумото.

Но личную печатку-“инкан” вытащил и аккуратно оттиснул на листах, открытках, конвертах и бумагах, что Вася подсовывал с удивительной для столь здоровенного и пьяного тела ловкостью.

— Не видел, — сказал хозяин ресторана уважительно. — Расскажешь?

— Мультфильмы? Их смотреть надо.

— И то правда.

Внизу, в главном зале, засмеялись, потом запели на росиадзинском.

— Так у вас праздник?

— Разумеется. А, ты же не знаешь. День Красной Армии и Военно-Морского флота.

— У флота отдельный праздник, в июле, — поправил Вася.

— Ага, — хмыкнул господин Грабов. — А еще отдельный день танкиста, день артиллериста, день зенитчика, день работника рыбопрома… Сопьемся, Вась!

Вася на то ничего не сказал: он пытался оседлать холодильник так, чтобы не сломать хрупкое устройство. Синдзи ощутил жар по щекам и ушам. Размотал шарфик, положил в карман куртки. Расстегнул куртку; не нашел, куда повесить в тесной комнатке. Закусил еще одной тарелочкой баранины.

Гайдзин-хозяин смотрел на него со странным выражением лица.

— Сколько лет прошло…

— Не девяностые, Миша. Совсем.

— Все равно: мог ли я думать, что буду так вот праздники встречать?

— Да. Все же получше стало. Побогаче.

— Не скажите, уважаемые господа моряки, — Синдзи вздохнул. Слова шли легко, четко. Ни малейшего стеснения стажер не испытывал. — Где получше, а там…

Синдзи едва не ляпнул “у нас, в Ками-Сиратаки”, настолько крепко он прирос к намеченной на закрытие станции. Сказал:

— … В середине острова.

— Тоже глубинка, — кивнул уважаемый господин Грабов. — Давно тут живу. Ездил, видел. Ну, еще по одной? За взаимопонимание?

— Разве что по одной, — согласился стажер. — Прошу вас, уважаемые господа, не держать обиды. Мне завтра на работу к пяти.

— Вот! — Вася поднял толстенный палец. — Вот что мне тут нравится. Дисциплина. Порядок в танковых войсках!

— Я железнодорожник.

— А. Первое воскресенье августа.

— Что?

— День Железнодорожника. Первое воскресенье августа.

Тут Синдзи опять вспомнил деда Маэду и вообще людей из деревни Сиратаки. И совместные обсуждения бизнес-планов. Особенно планов с участием русских.

— Уважаемые господа, я смотрю, вы умеете делать бизнес?

— В рамках маленького рыбного ресторана. Хочешь что-то предложить?

Выпили еще по одной. Закусили нежнейшей полусырой говядиной “татаки-биф”, нарезанной так тонко, что снег бы ее пролетал насквозь.

Тогда-то господин Рокобунги и поведал случайным попутчикам идею космических похорон.

— Космических похорон? В смысле: тут кремировать, отсюда прах везем на Восточный, он самый близкий… Там в ракету. Можно геофизический “Зенит”, он подешевле.

Господин Грабов загибал толстые пальцы.

— … Распыляем над планетой. И еще можно прощальные таблички вкладывать, отдельный вес. За отдельную плату…

Дослушав предложение, гайдзины переглянулись, ухватили по стопке и выпили, не закусывая.

— Ну ты и… Дал стране угля. Хоть мелкого, но до буя. Миша, а ты в детстве хотел космонавтом стать?

Господин Грабов поморщился:

— Не. Я сразу понял: если хотя бы ненадолго выйду в космос, то меня попросят захватить с собой мусор и там выкинуть. Ну че, мечта сбывается.

Вася почесал могучий затылок:

— Правду говорят, что самураев с летающей тарелки выгнали за крезанутость.

Синдзи пить не стал, а вот закусил с удовольствием. Дважды: сашими из какой-то рыбы и говядиной “татаки-биф”. Проворчал:

— Хоккайдо не земля самураев. Здесь больше потомков тондэнхей.

— А… — уважаемый господин Грабов почесал затылок. — Тоден… Теоден… Это не сюда. Тон-ден-хэй. Я же про них слышал!

— Мы с тобой в Саппоро их музей видели, — подсказал Вася. — В том году, когда внуков на аквапарк возили.

— Кто бы мог подумать, что у них аквапарк на верхних этажах обычного торгового центра? — Михаил подтянул к себе закуску. — Говорю же: их с летающей тарелки выгнали за нетаковость!

Вася закусил и все-таки договорил:

— Тонденхэй — японские казаки. Цельнотянутые с наших. Специальный полковник ездил, опыт перенимал. Еще до Русско-Японской.

Уважаемый господин Грабов обернулся к сабле на стене:

— Вот, господин Рокобунги, меч моего деда, русского самурая. Им-то предок добыл для нас Курильские острова.

И с вызовом посмотрел на гостя. Видимо, пьянка подходила к обязательной драке, но Синдзи почему-то не напугался. Легонько поклонился:

— Передайте вашему чтимому предку, что я преисполнился уважения.

Росиадзины засмеялись.

— Говорю же: не трус. Господин Рокобунги, а почему у вас везде охранники? Привратники? Вы же японцы. У вас электроника, камеры всякие. Вы по роботам впереди планеты всей. А все равно на каждом входе специальный дедушка кланяется. Зачем?

Настала очередь Синдзи воздевать наставительно палец:

— Человек активно следит, чтобы ты в лифте не ссал. Камера пассивно следит, как ты в лифте ссышь. Разница!

Снова посмеялись и выпили по чуть-чуть.

— Уважаемые господа моряки, я видел фильмы про Сибирь. Поведайте: как вы живете в таком холоде?

— На морозе яйца брить удобно, — осклабился уважаемый господин Грабов. — И площадь меньше, и шерсть дыбом.

Вася пригорюнился:

— Только со стальными яйцами зимой особенно холодно.

Синдзи поднялся.

— Уважаемые господа моряки, позвольте обеспокоить вас нижайшей благодарностью за чудесный вечер и крайне поучительную беседу. Мне пора!

Ничего: почти не шатает. По опыту пьянок на работе он знал: на холоде протрезвеет окончательно. Теперь в отель и спать. Одно, светлый образ достойного служащего JR Hokkaido — а другое, перед Аварийной стыдно. Вряд ли госпожа Танигути ради случайного пьяницы захочет отказываться от собственной фамилии.

— … Фамилии конец, в общем.

— Вот сейчас ты про что?

— Говорю: за кого бы я ни вышла, фамилия будет мужа. Вчера в телевизоре, — Оцунэ кивнула на выключенный аппарат поверх белого холодильника, — объявили решение Верховного Суда. “Одна семья — одна фамилия”.

— А… — Тошико посчитала на пальцах. Предварительное вынесли в том году, пятнадцатого декабря. Вчера — двадцать третьего февраля — уже окончательное.

— Я последняя в роду. За кого ни пойду, семье Мацуи конец.

— А как раньше делали? Усынови мальчика на свою фамилию.

Тайчо фыркнула. Прошла по кухне, ловко выкидывая из шкафчиков нужное.

— Где ты сейчас беспризорника найдешь? Так, принцесса, подвинь мне миску… Ага. Благодарю. Надо что-то сварить, наконец. А то я соревнуюсь с плесенью, кто быстрее съест хлеб.

Тошико следила взглядом за подругой. Тут, в селе, кухня непривычная. Шкафчики в ряд, как везде. А вот плита натурально дровяная. Чугунная крышка, и топится из второй комнатки, где вход и “хозяйственный” пол: низкий, каменный, зверски холодный. Зато не страшно, если уголек выпадет.

Но опыт нужен изрядный. Жар на дровяной плите не прикрутишь, как на газовой, о чем подруги подумали синхронно. Тошико посмотрела в угол — баллон есть, а вот к чему его подключать?

— Брат все собирался хотя бы двухконфорочную купить, просто не успел… — Оцунэ нарыла в шкафчиках пакет со стружкой тунца-“ацугири”, отсыпала изрядно в воду и поставила кастрюлю на черную горячую чугунину.

— Не перекипит?

— С фига ли? Будет густой бульон. О, точно: соба цую сделаю. Лапша есть, суп сварится как раз. Ну что, поговорим о мальчиках?

— Э… — Тошико неожиданно смутилась. — Давай не сейчас?

Ками и они! Тошико думала, что теперь-то тайчо не уязвит ее подобными беседами!

— Ора-ора, да тут у нас кое-кто влюблен… Ладно-ладно, принцесса, не сверкай очами и не ищи, чем врезать. Сковородку я далеко зашвырнула.

— Помню, ты рассказывала.

Обе хихикнули. Оцунэ переставила тарелки, что-то смела, что-то вернула в шкаф, хлопнула белой дверцей; Тошико заметила обколотую краску по краю, новенькую ручку: видимо, брат успел поставить.

— Не хочешь о парнях, давай про учебу. Скоро, слава ками, первое апреля. Учебный год кончился!

Помешав бульон, Оцунэ скомкала пустой пакет и воткнула его в мусорку словно бы нож в тело.

— Ты сегодня резкая, тайчо.

— Я засунула палец в ухо и случайно сбросилась к заводским настройкам.

— Не любитель ты школы.

— Ха, принцесса. Я сукэбан самой резкой банды в Энгару и Китами. Мне школу любить не по статусу. И потом: голова круглая, а уравнения — квадратные. Как ты круг в квадрат засунешь?

Тошико кивнула и подумала: стружка из тунца обретает популярность за рубежом. Только плесневеет при перевозке. В Европе и Китае поэтому налагаются ограничения на экспорт стружки “ацугири” и более тонкой “кацуобуси”.

Ну вот, опять я думаю выдержками из папиных статей…

А раньше ты думала цитатами из госпожи Хикути Итие. Папины статьи хотя бы по времени ближе!

Слышь, внутренний голос, ты точно на внешний мороз не хочешь?

— Поступать не будешь?

Оцунэ пожала плечами — округлыми, взрослыми, куда более женственными, чем у старшей на два года подруги:

— Так, а деньги?

— Так, а JASSO?

— Да ну нах! Вон у мамы подруга… Когда папа и мама пропали, тетя Мива присматривала за мной в средней школе. Потом она посмотрела: у нее самой оценки за учебу хорошие. Захотела поступать, взяла кредит в JASSO, там это быстро. Два с половиной миллиона выдало Японское Общество Поддержки Студентов.

— На четыре курса Саппоро точно хватит. В чем подвох?

Оцунэ перемешала бульон. Тошико пробежала взглядом по кухне. Неплохо бы потолок перекрасить. Но ее ли это дом?

— Отец взял ее деньги, чтобы спасти бизнес.

— И как, спас?

Оцунэ положила мешалку, вытерла руки, села напротив Тошико и выпила остывший чай, не обращая внимания на мерзкий вкус.

— Буй там. Русские перестали плавать к нам с крабом и ежом, и все посыпалось в жо. Устроиться она никуда не смогла — без диплома-то. Пошла в комбини продавщицей, а там все повышение зарплаты: десять-пятнадцать иен в год. На еду не хватает.

Аварийная вспомнила книгу “Девушка-комбини” госпожи Фурукура Кейко. Ухватила себя за обе щеки:

— Но постой, есть же десятилетняя отсрочка?

— Принцесса, бля, оглянись вокруг! Видишь тут выход?

— Ой… Прости, сестрица. Я только сейчас поняла, как мне повезло.

— Вот и она не видит. Отсрочки год остался… Давай-ка лучше о веселом. Ты в Токио жила у родителей?

Оцунэ заварила еще чаю. Тошико достала из рюкзачка пирожные, купленные в той самой кондитерской Фуджия, где запланировали первое выступление.

— Нет, ездить пришлось бы через половину столицы. Город огромный…

— Я думаю!

— Да уж думай, не думай… Полстраны набилось, а иногда кажется, что вся.

Посмеялись. Глянули за окно, где крутила очередная весенняя метель.

Оцунэ думала: как быть с господином Кандзаки? Ладно, что вовсе не Кандзаки он, а оперативник семьи Гото. Именно поэтому в мужья не годится: по кочевой и непостоянной сущности. Скорее всего, летом они расстанутся. Но кого искать в постоянные мужья? Кто захочет перебираться даже из небольшого, а все-таки города, Энгару, в откровенное село? Точно не молодой перспективный журналист Фурукава.

Тошико думала: летом ей придется уехать. Странное чувство. Говоришь с людьми, планы строишь. Группа вот. Снять зал. Тренировки. Турнир. Но будущее твое уже известно. Причем не абстрактно, а с точностью до дня и часа. Потому что билеты заказаны на синкансэн. Синдзи говорил, тогда уже пустят…

Да. Синдзи. Третий парень в ее списке. Как он перенесет расставание?

Вот сейчас точно, давай про Токио. А то скиснешь!

Слышь, внутренний голос… Вот что: спасибо!

— Я очень хотела стать взрослой… Ты понимаешь, Оцунэ! Пошла в общежитие. А оказалось, моя соседка по комнате форменная свинья. Постоянно волосами слив забивала, разбрасывала крошки везде; я две ночи не могла понять, что колется под спиной.

Тайчо усмехнулась:

— Можно вывезти девушку из деревни, но не деревню из девушки. Ты ей морду набила?

— Что ты, — хихикнула Тошико. — Я же приличная-столичная. Завела аккаунт в программке для свиданий. И флиртовала с ней. Типа я парень, весь такой из Токио… И хочу приехать в гости. Посмотреть на румяные сельские щечки. Можно в горизонтальном положении.

— И?

— И она так прикольно суетилась, надраивая комнату!

Посмеялись.

— Пошли, воздухом подышим.

Вышли на крылечко, от которого начиналась промятая тропинка за угол — Тошико уже знала, что за углом состоялась великая битва сковородой. Ветер тянул крепкий, ровный: холодил, но дыхание не забивал.

— Кстати про флирт. Помнишь нашу рыжую?

— Госпожа Ивамото?

— Госпожа, как же! Ивамото-младшая! Пошла в “старшеклассницы”.

— То есть?

Оцунэ провела по воздуху белой ладошкой. Тошико проследила взглядом, посмотрела на заснеженную окраину. Станции отсюда не видно. А как сиротливо и одиноко смотрелась бы сейчас на платформе Обычная Японская Школьница, вот хотя бы Уэджи Ямаута-младшая, состоящая из плиссированной юбки, укороченной в четком соответствии с правилом “зеттай рекки”, а еще из белых гольфов, рюкзачка и Винни-Пуха. В смысле: подвески к рюкзачку. Стоит Ямаута вся такая раскрасивая и разнесчастная, а поезд все не едет и не едет… Неужели Синдзи тоже это чувствовал, когда обращался в газету?