Герой Кандагара

Он как раз оттуда и приехал. Заядлый альпинист. Поэтому его называли Памир. Были такие папиросы, на них нарисованы горы. Друг не курил, был всегда спокоен, как удав.

Он начал аккуратно резать рыбу на толстые ломти ножом. Я взял свою стопку. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь листву каштана, играл в тёмно-янтарной глубине коньяка. Андрюха поднял свою стопку, пристально посмотрел на меня. Его глаза были тёмными и очень внимательными.

— Да... нормально тебе перепало, — сказал он, отхлебнул и поставил стопку на бетон. — Вот скажи! Оно тебе надо было?

Коньяк обжёг губы, а потом разлился по телу медленным, согревающим волнами. Настоящий, не палёная химия. Горьковатый, но бесконечно правильный вкус.

— Ты мне морали будешь читать? Не надо, мне уже мамуля прочитала! — я хмыкнул и потянулся к сигаретам, брошенным рядом на ступеньку.

— Ладно! — Андрюха усмехнулся. — Что там про тебя рассказывают, что ты стенд в горотделе головой сломал?

Светка прыснула, прикрыв рот ладонью.

— Да нормально там почудил, — отмахнулся я, выпуская струйку дыма в тихий, неподвижный воздух. Отсюда, из-под арки, был виден кусок поля и одинокий сдутый футбольный мяч, брошенный у ворот. — А ты как съездил?

— Нормально! — лицо Андрюхи озарила привычная, лёгкая улыбка исследователя. Он протянул мне кусок рыбы на газете. Толстолоб был жирным, нежным, с густым запахом копчения. — Видел бы ты это ущелье на рассвете... Мой тренер... Горы, он там, как дома. Ты не поверишь! Он на одном пальце легко подтягивается.

— Да запросто может быть. В Шаолине на одном пальце стоят даже, откинув ноги на стену.

— А я и двумя руками еле подтягиваюсь, — сказала Светик, ставя свою рюмку рядом с нашими. — И то пару раз еле подбородок до перекладины дотягиваю!

Мы сидели в прохладной тени подвала, пили звёздный коньяк, заедали его копчёной рыбой, а перед нами лежал пустой, залитый солнцем стадион — наш собственный и бесконечно уютный в этот момент мир.

— Андрюха... вот знаешь, меня в горы не тянет. Дедушка не рассказывал, что где-то там клад закопал.

— А у нас на улице мужик умер... — сказала Света. Она жила далековато от нас, в частном секторе. — Ну, как мужик... Лет двадцать пять. Прикиньте! Месяц назад на спор бухой градусник раскусил.

— Ну, если дурак... — Андрюха оживился, снова наливая коньяк. — Батя рассказывал. У них на работе один бутылёк подсолнечного масла на спор за полтинник выпил. Деньги забрал, а потом на реверс. На унитазе потом два дня жил.

— Да... унитаз ему обеспечен точно при таком жировом отравлении. Если ещё нормально со здоровьем будет, — я хмыкнул. — Кстати, кода режут свиней или другую скотину, собаки часто дохнут оттого, что переедают жирное.

— Берите рыбу! Чего вы? — вскинулся Андрюха.

Рыба и вправду была отменная.

И тут у меня новый наплыв памяти. Резкий, как удар...

Светка! Она же живёт у дяди. Приехала к нам учиться на торгаша. А она вообще-то из Казани!

— Свет, слушай... — я отложил кусок рыбы, почувствовав, как внутри всё взыграло от волнения. — Что там у вас в Казани творится? Моталки какие-то... Можешь рассказать?

— А зачем это тебе? — она замерла, и её лицо, такое открытое минуту назад, вдруг закрылось, словно захлопнулись ставни окна. Напряглась вся, от плеч до сжатых пальцев на коленях.

— Просто узнал кое-что про это. Но, так сказать, информация однобокая и скупая.

Светка отложила рыбу. Её весёлость испарилась мгновенно, оставив после себя пустоту и какую-то детскую, беззащитную обиду в уголках губ.

— А ты думаешь, чего я здесь? В этой глуши, учусь на торгаша? Из-за этих вот моталок! В Казани, думаешь, учиться негде, что ли?

— Как так? — Андрей опешил, его бровь поползла вверх. — А чего ты мне ничего не рассказывала?

— Я даже рассказывать об этом боюсь! — её голос сорвался, стал тише и резче. — Я оттуда уехала. Встречалась там с парнем. Тоже мотался. Его убили через полтора месяца. А меня родители сюда отправили, чтобы со мной ничего не случилось! Просто учиться и жить, понимаете? Без этого страха идти вечером по улице. Да что там вечером! Там и днём неспокойно.

Тишина повисла тяжёлой, липкой пеленой. Слышно было, как где-то на стадионе кричат вороны и доносится далёкий гул моторов с трассы.

— Расскажи вкратце, но так, чтобы мы поняли, что у вас там происходит, — попросил я, гася о бетон окурок.

Света опрокинула коньяк залпом, поморщилась от жжения и после долгой паузы начала, глядя куда-то мимо нас, в ржавые прутья гимнастической лестницы.

— Беспредел там происходит. Началось это ещё в семидесятые. Стали организовываться группировки. Моталки — это от слова, что пацан мотается. Качалки. Мышцы накачали, грушу поколотили и начинают прессовать других. Потом дальше — больше. Там всё по возрастам идёт, по дворам. В общем, всё так налажено, что ментам трудно их вычислить. Плюс ещё город-то большой. И там гасятся уже улица на улицу. Убивают частенько. Калечат. Знаешь, сколько у нас уже там дураков? Его спрашивают, сколько будет тридцать плюс пять, он отвечает четыре. Цепи, ножи, арматура — всё идёт в ход.

— Непонятно... — Андрей почесал затылок, его лицо выражало полное непонимание. — А почему тогда вступают в эти группировки?

— А потому что идёт пресс! — Света повернулась к нему, и в её глазах вспыхнула та самая, виденная оттуда, боль. — Если ты не в моталке, то тебя могут унижать, избивать и трусить деньги каждый день. Ты для них не человек, а жертва. Но если начнёшь платить, то будут трусить постоянно, пока не высосут всё. Не будешь платить — сломают нос, а то и хуже. Вот люди не выдерживают и вступают, чтобы хоть с какой-то стороны быть защищённым. Но в то же время он становится частью криминального общества. И делает то, что ему говорят. А это значит, что часто драки улица на улицу.

Света что-то вспомнила, её глаза застыли, стали стеклянными, немигающими. Она снова ушла в себя.

— Мне парень мой рассказывал. Там жёстко всё. Если провинишься, будут бить. Ослушаешься, опять побьют. Но они не всех берут к себе. Ты ещё должен доказать, что ты правильный пацан, что не сольёшь.

— Это понятно. Пацанские разборки, всё такое... — я попытался собрать мысли в кучу. Картинка была обрывочной, но уже страшной. — А ты тут при чём?

— А при том! — она почти выкрикнула, и её голос прозвучал резко в тишине стадиона. — Ты представляешь беспредельщиков, которые идут по улице и бьют женщин, мужиков просто так? Арматурой по голове! Подростки! Им скажут: иди, ударь вон того. И он бьёт. Иди, убей своего же парня, он там провинился. И они убивают. Девушек затаскивают в машины и насилуют. Они выпрыгивают потом из окон, вешаются. А не так давно семеро изнасиловали дочку одного мужичка, а он оказался авторитетом. Их всех убили свои же. Просто нападают и бьют ногами, арматурой. Будто не люди, а звери какие-то...

— Вообще ничего не пойму! — Андрюха развёл руками, его взгляд метался между нами и огромным, выцветшим от солнца плакатом на торце соседней пятиэтажки: Решения двадцать седьмого съезда КПСС — в жизнь! Год 1986-й прогрессивный! красовался крупно. — Вон оно как! А я тут слушаю такое! Будто в параллельном мире живём!

— А менты что? — спросил я, чувствуя, как холодная тяжесть от осознания проблемы опускается куда-то под рёбра.

— А что менты? — Светка горько усмехнулась. — Воюют! Только толку мало. Поймают кого-нибудь, а он молчит как партизан, потому что знает: если будет сдавать, ему не жить. Даже в тюрьме достанут. Но самое страшное... — она сделала паузу, подбирая слова, — самое страшное, что морали у них нет вообще. Совсем. Им пофиг кого бить или с кого выжимать деньги. Бабушку, своего же... Нет там ничего святого. Одна гордыня, пустота и злоба.

Она замолчала, обхватив себя за плечи, будто внезапно замёрзла, хотя день был по-весеннему тёплым. Мы сидели в тени заброшенного подвала, а её слова висели в воздухе, не находя ответа.

Я усмехнулся, вспомнив недавно услышанный бодрый голос диктора по телевизору... успехи в социалистическом соревновании...

На этом мы и закончили этот разговор, потому что и Андрей, и я видели, что он неприятен Светке.

Мы немного помолчали. Я курил, они грызли рыбу.

— В какой обуви на драку ходил? — спросил Андрей, выплёвывая мелкую косточку.

— В туфлях. Не в кедах же!

— Молодец! Слушай! Могу тебе ботинки подогнать альпинисткие. Летний вариант. На меня велики, а тебе... — Он взглянул на мою стопу сорок пятого размера: — В самый раз будут.

— А сколько ты хочешь за них?

— Да сколько... Полтинник. Они же венгерские!

— Потом разберёмся. С матерью поговорю...

Вообще с обувью было не всё в порядке в нашей великой стране.

Как-то пацаном ещё при Союзе попал я один раз в своей жизни на Красную площадь. Правда, на паломничество к Ленину не ходили. Что-то оказалось закрыто. Наверное, вождь был на ремонте.

А после посещения Красной площади естественно все приезжие двигают в ЦУМ. Москва снабжалась лучше всего. Периферии доставались крохи, которые разбирались по блату между своими. А нам всё рабоче-крестьянское добро перепадало.

И вот оказались мы возле обувного отдела самого большого в Союзе магазина. А там вывеска висит: Срок гарантии обуви. Английская обувь один год. Немецкая полгода. Советская или один, или два месяца, точно не помню. В шоке был конечно. Тут по телеку рассказывают, что мы всех обогнали и перегнали. И такой конфуз с обувью.

— Чего ты завтыкал? — спросил Андрюха, видя, что я призадумался. — Думы горькие думаешь?

— Да есть проблемы, — неохотно ответил я. Друг другом, но наши интересы не всегда пересекались. Андрюха спокойный, мирный, завёрнутый на альпинизме. Я же с одной стороны противоположность ему. По крайней мере был до этого времени.

— Ха! — он откинулся назад. — Так у всех проблемы! Только у одних щи пустые, а у других бриллианты мелкие!

— Во! Ты сказал! — Света усмехнулась. — Надо запомнить!

В общем, посидели мы неплохо. Приговорили этот коньяк. Не знаю, мы вообще по жизни не пили, потому что занимались спортом. Это он на турник меня и подтянул. Только у меня кроме турника самодельная боксёрская груша, а у него горы.

А так мы один раз всего перед дискачом набрались. Но никто не бузил, приключений на пятую точку не искал.

Да и вообще в это время из молодёжи редко кто выпивал. Чтобы сидеть где-то пить пиво — это редкость. Обычно беседка, гитара, дискач или кино. Вечерами частенько с девушками посиживали по теплу на лавочке или гуляли в парке. На каруселях катались.

— С ментами хоть нормально? — поинтересовался Андрюха.

— Да не знаю пока. Писал майор от меня вроде какое-то объяснение. Но не написал. Но ты же знаешь, у них дндшники там есть особо сознательные. Подмахнут любую бумагу. А если ты в отказ идёшь, они два свидетеля берут и составят протокол без тебя. По административке конечно. По криминалу уже такое не прокатит. Там нужно либо признание, либо неоспоримые вещдоки.

— Чаще всего признание выбивают... А ты Керяшу знаешь? — спросил Андрюха, оживившись. Значит, есть тема для разговора.

— Нет...

— Ты же в курсе, что твоего соседа сверху посадили? Жеку Фёдора?

— Ну да, что-то припоминаю, — я ответил туманно, потому что ничего за него не помнил.

— Они же вдвоём с кентом чужой гараж вскрыли, придурки. Потянули оттуда Минскач и поехали кататься по городу. Их и подловили. Но что-то там не срасталось с доказательствами. Вроде Жеку поймали, а крендель, который за рулём был, сбежал.

И Керяша рассказал, что слышал разговор. Опер говорит коллеге: — Знаю точно, что он крал мотоцикл, а доказать не могу. Бил этого Фёдора уже четыре раза. Сейчас ещё раз отметелю. Если не признается, придётся выпускать, больше держать не могу. Пошёл и начал его месить в камере, а Фёдор кричит: не бейте больше, я всё расскажу!

— Нда... немного не дотерпел. Теперь будет сидеть. Хотя... могут дать и условно.

— А у нас поймали двух придурков на районе, — встряла Светик. — Прикиньте, они залезли в опорный пункт и спёрли у участкового телек! Тоже будут судить. Но обещают вроде условку. Там предки одного пацана вроде проплатили неплохо.

— Нда... — протянул Андрюха. — Обокрасть участкового тот ещё прикол. — Потом посмотрел вдаль. — А вон... Джинн идёт!

И вправду, к нам вдоль края стадиона идёт лопоухий Витёк.

— А чего Джинн? Его же вроде Валабуй кличут, по фамилии.

— Уже всё, — Андрюха усмехнулся. — Теперь Джинн. Просто подметили. Как только бутылка открывается, он сразу появляется.

— Ха, ха, ха! — Светка аж откинулась назад. — Витёк Джинн! Прикольно.

Он и вправду частенько возле мужиков крутился, когда те пиво пили или винишко.

— Привет! — махнул рукой на подходе и поздоровался с нами за руку.

— Давай, Витёк, выпей за Светин день рождения! — Андрюха налил ему полстопки.

— Ооо! Свет! Поздравляю! — Витёк опрокинул стопку как будто выпил воду. Был он ветреный и в драке никакой вообще, но у него на другом районе жили два брата. Уже оба отслужили в армии, поэтому Витёк этим перед всеми ними козырял. Тем более один брат с компанией какого-то мужика насмерть забили прямо на площади возле кинотеатра. Рассказывали, что они прыгали на нём. Люди видели, как дознание проводили, он там на чучеле ногами скакал.

Посадили его, так он и на зоне кого-то убил, сейчас под рассмотрением ему вышка.

Но второй брат дома, не меньше прибабахнутый чем первый. Вот ним он и козырял. Если что, мол, брат придёт за меня разбираться. Но почему-то за карточный долг он не пришёл.

— Ну что, Витя... — полюбопытствовал я. Что там насчёт твоего долга? Решили что-нибудь?

— Курбет будет разбираться!

— Что за долг? — беззаботно спросил Андрюха.

— Да это чудо умудрилось проиграть семьсот рублей в карты!

— Ну ты, Витёк, даёшь! А при чем здесь Курбет?

— Он сказал, что порешает вопрос. — Витёк замялся. — Не бесплатно конечно...

— Это опасный тип! — сказал Андрюха. — Кое-что слышал про него.

— Да ладно вам! — Витёк, казалось, был беспечен. — Хотите, анекдот новый расскажу?

— Валяй! — Андрюха разлил остатки коньяка по стопкам.

Витёк ухватил стопку, пока его никто не опередил, опрокинул и выдохнул.

— В общем, приходит мужик домой пьяный, а в руках бутылка водки. Жена увидела это, и пока он разувался и раздевался, по-быстрому насыпала ему борща. Он проходит на кухню, берёт стакан и садится за стол. Наливает полный стакан и опрокидывает в себя. Жена пододвигает полную тарелку и говорит:

— Закуси! Закуси! Поешь борща!

Мужик смотрит на неё презрительно пьяным взором, наливает второй стакан. Опрокидывает и его.

Видя это, жена суетится:

— Ешь борщ! Кушай борщ, хоть пару ложек!

Мужик выливает остатки в стакан, допивает и смотрит на жену.

— Ну, если не хочешь борща, вон хоть булочкой закуси! — хватает её и суёт мужу под нос. — Ешь булочку!

Мужик берёт булку, откусывает и падает под стол. Оттуда смотрит на жену и говорит:

— Вот видишь, падла, что твоя булочка наделала!