Герой должен умереть!

— Господин полковник, курсант Данилов по вашему приказанию прибыл!

Директор знал настоящую фамилию Алексея, но генерал приказал везде и со всеми именоваться Даниловым.

Джабраилов не спеша закончил читать, медленно откинулся в кресле, положил руки на подлокотники. Каждое движение его было налито твердой медлительной уверенностью большого начальника. Холодный взгляд отметил всколоченные волосы Алексея, фиолетовый фингал под глазом, остановился на сбитых до крови костяшках.

Молчание было тягостным, словно свинцовая гиря на груди.

— Курсант? Хммм. Курсант Данилов, — голос ровный, с ленцой, так, наверное, говорил бы удав, если бы мог. — Объясните с точки зрения устава школы, статьи 7 ('Физическое насилие') и, вероятно, статьи 12 ('Нанесение увечий'). Объясните, что сегодня произошло в симуляционном центре в 14:30? — Во всем — словах, жестах, интонациях — сквозило презрение. И раздражение.

Алексей стоял навытяжку. Руки по швам, подбородок вздернут, как учили. Но внутри все сжалось в тугой комок. Он знал: сейчас его будут давить.

— Я жду ответа, курсант, — произнес директор с угрозой. Он подался вперед, опершись локтями о стол.

— Конфликт, господин полковник, — сквозь зубы выдавил Алексей, переведя взгляд с лица директора на стену, где висел портрет Беслана Виелхоева. Тяжелое, одутловатое лицо, глаза — как две щелочки. Смотрел он оттуда строго, по-хозяйски. Алексей зацепился за этот взгляд, как за якорь.

— 'Конфликт', — с издевкой повторил Джабраилов, фиксируя взгляд на переносице Алексея. — У одноклассника, сына уважаемого человека, тяжелая травма. Его доставили в регенерационную клинику. Согласно протоколу квалификации инцидентов это не 'конфликт', Данилов. Это уголовно наказуемое деяние.

У Алексея пересохло во рту. Он попытался сглотнуть — не получилось.

Директор ткнул пальцем в монитор, и над столом всплыла трехмерная запись с камер наблюдения. Беззвучная, четкая картинка: перекошенное злобой лицо Сандро, Алексей, резкое движение, свалка, и затем — тот самый момент, от которого у директора дрогнуло веко: Алексей вгрызается в щеку противника.

Запись замерла. Недобрая тишина опустилась на кабинет.

Джабраилов нахмурился и тихо, но отчетливо произнес:

— Вы — зверь. Необучаемый дикий зверь. Школе 'Вектора' нужны дисциплинированные курсанты, а не психи, которые рвут одноклассникам зубами глотки. Я не могу допустить, чтобы в стенах учреждения находился такой...

Слова полковника обожгли. Алексей вздернул подбородок, но промолчал.

На краю стола тихо завибрировал встроенный коммуникатор. Голографическая метка светилась алым — высший приоритет, прямой канал. Полковник бросил недовольный взгляд, и лицо тут же стало непроницаемой маской. Прикоснулся к сенсору.

Над столом замигало и материализовалось полупрозрачное, но четкое изображение Мурадина. Генерал сидел в кабинете, на заднем плане виднелись стеллажи с настоящими книгами.

— Приветствую, полковник, — голос Мурадина спокоен, даже ленив. — Беспокою по поводу инцидента с моим протеже.

Директор слегка склонил голову.

— Господин генерал. Я как раз занимаюсь этим вопиющим случаем. Поведение курсанта Данилова совершенно...

— Я в курсе, что произошло и просмотрел материалы, — мягко, но неумолимо перебил Мурадин. — Скверная история — подростковые разборки. Ваш пострадавший, я слышал, тоже не ангел. Правильно?

А сам подумал: 'Молодец, Волчонок! Вот так и действуй — никому не спускай обиду. Рви врагов в клочья!'

Джабраилов замер. Он явно этого не знал, что сказать.

— Э... возможны различные трактовки, генерал, но факт нанесения тяжких...

— Факт есть факт, — кивнул Мурадин. — И дисциплина в школе должна быть. Но мы в 'Векторе' даем шанс любому. Особенно тем, кто показывает выдающиеся результаты в учебе. Данилов — один из лучших в потоке. Не так ли?

Лицо Джабраилова стало восковым.

— Надо понять мальчишку, отец которого, герой 'Вектора' погиб полгода назад у него на глазах. И кстати, насколько я знаю пострадавший... кажется, Есава, и спровоцировал драку оскорблением его матери — жены нашего павшего офицера?

— Я как раз разбираюсь, — выдавил из себя Джабраилов и отвел взгляд.

— Разбирайтесь, разбирайтесь... Я предлагаю десять суток карцера. Одиночного. Чтобы было время подумать о поведении. И, разумеется, возмещение стоимости лечения Есавы-младшего за счет стипендии Данилова. Господин полковник, вы согласны с таким решением?

Конфликтовать с Мурадином из-за какого-то сироты — верх неблагоразумия.

— Разумеется, разумеется генерал. Ваша позиция... взвешена. Десять суток карцера и возмещение ущерба. Будет исполнено.

— Благодарю за понимание, — Мурадин едва заметно усмехнулся: он и не сомневался в результате. — И, полковник... Пусть это останется между нами. Не стоит плодить лишние разговоры. 'Вектор' заботится о своих. О всех.

Генерал перевел взгляд на Алексея.

Ты станешь моим лучшим оружием.

Изображение над столом неторопливо рассыпалось фонтаном разноцветных искр.

Джабраилов медленно выдохнул, взгляд, наполненный новой, не официальной, а уже личной неприязни, упал на побледневшего Алексея. Узкое лицо директора чем-то неуловимым напомнило Алексею морду крысы. Матерой, сытой крысы, которая ненавидит его и опасается.

— Вы слышали? — голос директора снова стал ледяным, но теперь в нем слышалась горечь от вынужденной уступки. — Ваш покровитель спас вас. А я бы инициировал процедуру отчисления! Дежурный офицер проводит вас в карцер. И помните — я осуществляю персональный контроль за вашим поведением!

Персональный! Моя школа — не джунгли. Отправляйтесь отбывать срок!

— Есть! — Алексей резко развернулся и вышел. Дверь закрылась. Он стоял в пустой приемной, сжимая кулаки так, что ссадины на костяшках вновь заныли.

'Спасибо, Мурадин-бей, вы спасли меня!' — он глубоко выдохнул. Оказывается, пока решалась его судьба, он не дышал. Врут. Конечно, врут, что генерал в молодости чуть ли не бандитом был! Никогда не поверю! Сволочи!

Карцер ждал. Но вместе с ним ждала и ярость. Тихая, холодная, накапливающаяся. Ярость, для которой десять суток одиночества могли стать лишь первой закалкой.

Глава 3

За окном умирал день. На улицы неторопливо наползал сумрак. Вечерние тени вздымались все выше и выше, прятали дом за домом, улицу за улицей. Скрывали деревья, а затем и затихшие города с поселками наверху, на противоположной стороне колонии. Там вспыхнула россыпь огней.

Алексей, с влажными после душа волосами, лежал на кровати и читал старинный — еще из двадцатого века детектив. Только после десяти суток в карцере ценишь такие 'маленькие' радости жизни.

В дверь постучали.

— Да-да, войдите! — отложил книгу Алексей.

Дверь открылась. В проеме стоял человек лет сорока, в потертых джинсах и рубашке. Фигурой он напоминал гвоздь с большой шляпкой. В руках — бутылка с коричневым содержимым и множеством этикеток и пластиковые стаканы. Это был капитан Шорт — школьный психолог.

Алексей на мгновение замер, не зная, что делать дальше. Рука машинально дернулась поправить волосы. Сандро написал заявление в полицию?

Он вскочил.

— Господин капитан?

— Не мешаю? — капитан без приглашения зашел, поставил бутылку на столик. — Да сиди ты, сиди, — отмахнулся он. — Разговор есть.

Алексей напрягся, кивнул. Медленно, словно не желая этого, опустился на кровать.

Шорт разлил из бутылки — себе на три пальца, Алексею на донышке. Пахнуло дорогим коньяком и чужой, взрослой жизнью. Протянул стакан Алексею.

Подросток неловким движением взял его и вопросительно глянул на психолога.

— Пей, разрешаю. Мы не на службе, а то как-то непорядочно получилось. У вас, русских, полагается помянуть погибшего. Присядем, — он ткнул в сторону стульев.

Они перешли к столу и сели. Наткнувшись на вопросительный взгляд Алексея, пояснил:

— За твоего отца!

Шорт выпил до дна, а Алексей только пригубил, и коньяк обжег горло — совершенно непривычное ощущение.

Сузившиеся глаза психолога остановились на лице Алексея.

— Ты как, сынок?

— Нормально, — автоматически ответил Алексей и опустил взгляд потемневших глаз на недопитый стакан.

Шорт внимательно смотрел на него, отмечая каждую реакцию.

— Врешь, — сказал беззлобно, даже устало. — Одно то, что ты подрался с Есавой и откусил ему щеку, говорит, что врешь.

Алексей посмотрел в лицо психолога.

— Скажи, здесь, в школе, тебе нравится? — продолжил Шорт.

Тишина стала вязкой, зловещей.

— Нравится. Конечно, нравится, — голос Алексея был хриплый, словно слова царапали горло. Он на мгновение зажмурился. — Когда я в учебном бою, я... не думаю. Я просто делаю. И мне там... хорошо. А потом... потом откат, и мне опять плохо. Я злюсь.

Шорт вздохнул, откидываясь на спинку стула и, прищурившись, испытывающе глянул на Алексея.

— Знаешь, сколько таких, как ты, я повидал? — сказал устало и покачал головой. — Десятки... Скажу тебе одну вещь... злость — это топливо. И те, у кого она есть, — хорошие солдаты... но любое топливо однажды заканчивается. Но есть те, кто еще лучше — те, кто дерется не потому, что ненавидит. А потому, что любит тех, кого прикрывает собственной спиной.

Он взглянул на Алексея с неожиданной теплотой и налил себе еще, но не сразу поднес стакан к губам — покрутил его в руках, не отводя взгляда от янтарной жидкости.

— Там, — он неопределенно кивнул в сторону коридора, — твоя группа. Гром, Айна, Мила... Ты за них будешь рвать глотки. А враг — он просто враг. Не позволяй ненависти управлять тобой, иначе она сожрет тебя и всех, кто рядом.

Долгая, тягучая пауза.

— Отец... — кулаки Алексея непроизвольно сжались.

Шорт поставил стакан и с вниманием посмотрел на подростка.

— Да знал я твоего отца — одногруппники мы были. Потом наши дороги разошлись.

— И что он? Как?

— Он просто жил, — Шорт криво усмехнулся и отхлебнул из стакана. — Ради тебя. Ради матери твоей. А когда пришли вас убивать, ты вспомнил, что он тебе говорил? Про честь, про долг?

'Он прав, — подумал Алексей. — Отец не говорил про ненависть. Он говорил про честь. Про верность.' Он медленно кивнул.

Внимательно наблюдавший за ним Шорт одобрительно хмыкнул.

— Вот и держись за это. Не за злость. За честь. Злость уйдет, а честь и долг останутся.

Шорт допил стакан, поднялся.

— Если что — я рядом. Всегда помогу. Ты понял меня?

— Понял, — больше из вежливости сказал Алексей.

Шорт одобрительно хлопнул его по плечу:

— Давай! И не кисни. Все будет хорошо! — забрав недопитую бутылку, ушел. Внутри Алексея что-то постепенно менялось, как поворачивается тяжелый маховик.

* * *

Прошло полгода. История с дракой понемногу забывалась, превращаясь в школьную легенду. Вот только Сандро Есава ничего не забыл. Время от времени Алексей ловил на себе ненавидящий взгляд холодных глаз, больше бы подходивших рептилии, чем человеку, способному любить и сострадать. Но внешне все оставалось в рамках школьных правил и устава. А еще иногда он ловил ревнивый взгляд на Милу.

Но за Алексеем прочно закрепилось прозвище — Волчонок.

Именно с этим волчьим упрямством он взялся за новую задачу. Половина курсантского жалованья, три корпоративных аукциона и на экране его телефона загорелись два QR-кода на концерт 'Empire of Dance'. Мечтали о них все, у кого были деньги и связи. У Алексея не было ни того, ни другого. Была только упрямая решимость, и он добился цели.

Алексей вышел за ворота детдома, больше похожего на элитный комплекс: тихая охрана, парадная арка, в глубине — ухоженные газоны и стены спальных корпусов. Мила, с маленькой синей сумочкой на плече, его уже ждала. Он привык видеть ее в безликой школьной форме, а сейчас, в синем платье, простого покроя, с широкими пузырчатыми рукавами, девушка выглядела ослепительно. Как всегда, при ее виде, ему показалось, что земля слегка покачнулась под ногами и он особенно остро ощутил пропасть между сиротой-курсантом и дочерью генерала. Алексей сглотнул горький ком в сухом горле и с трудом выдавил из себя:

— Ты... — голос сдавило. Он махнул рукой в ее сторону, не в силах подобрать слов и поднял большой палец. — Платье... Ну, в общем — нереально выглядишь!

Он тут же пожалел о глупо, по-детски, сказанном. Сжал зубы.

Мила слегка наклонила голову. Взгляд скользнул по старательно отглаженной, но простой рубашке, по покрасневшему лицу, и что-то — возможно, понимание, а возможно, легкая жалость — мелькнуло в огромных, серьезных глазах. Поправила прядь волос.

— Спасибо, Алексей, — сказала она, и в ее голосе не было ни насмешки, ни кокетства. Лишь тихая, сдержанная вежливость, которая отдаляла еще больше, чем открытая насмешка.

Алексей кивнул, чувствуя, как под воротником разливается жар. Дурак. 'Что ты вообще ожидал?' — пронеслось в голове. Он вызвал робототакси и указал ему адрес — городок для высшего класса колонии Зегани, зал 'Зенита'.

Алексей смотрел в окно, но не видел проплывающих огней — только ее отражение в стекле. И каждый раз, когда она поворачивала голову, он отводил взгляд.

Время от времени Алексей украдкой поглядывал на QR-коды на экране телефона. Он купил места на самый последний ряд, у самого купола. Там, в полутьме пахло озоном и кондиционированным воздухом, и никто не помешал бы им... Он строил смутные планы. Возможно взять ее за руку. Или... Он видел, как так делают в старых мнемофильмах.

Зал 'Зенит', в зоне уменьшенной гравитации, поразил его размерами. Здесь, казалось, могли собраться десятки тысяч. Через десяток минут после того, как они заняли свои места, зал погрузился в темноту. Лишь под самым куполом зажглись призрачные фиолетовые огни, они мягко пульсировали, окрашивая сумрак в тревожный цвет. Тишина звенела от тысяч затаенных дыханий.

. Решиться или нет?

Собственный пульс Алексея стучал в висках, громче любого барабана.

Рука, на коленях, будто сама по себе пришла в движение и... остановилась в сантиметре от девичьей руки. Он отдернул руку, будто обжегся, и уткнулся взглядом в темноту впереди, чувствуя, как предательское жаркое пятно разливается по шее под воротником рубашки. Все. Момент упущен.

Круг света выхватил из тьмы далеко внизу молодую женщину в облегающем алом испанском платье до пола, с большим веером в руке.

И родилась музыка. Сначала гулкая дрожь контрабаса, потом ликующий вопль флейты. И музыка заполнила все — его самого и всю Вселенную.

Миг, танцовщица звонко стукнула каблуком и затанцевала фламенко.

Без голограмм — только она и гитара — с резким, словно бой барабанов, аккордом. И вторили им бубен и кастаньеты.

Это была речь без слов. Гнев — яростный удар каблука. Тоска — плавный изгиб рук. Гордость — тонкий стан, прямой, словно клинок. Платье пылало алым вихрем, и в этом танце было столько женской чувственности, необузданной страсти и неистовства, что Алексей забыл дышать.

Темп нарастал.