2036-2040. Управляемый хаос

Ближайшие 18 месяцев будут посвящены "домашней работе" — министры финансов и главы минздравов должны согласовать уставные документы, механизмы распределения голосов и, самое сложное, принципы обмена интеллектуальной собственностью на вакцины.

Самый болезненный вопрос — открытые патенты. Индия, обладающая мощнейшей фармацевтической промышленностью, настаивает на свободном доступе к технологиям для всех участников альянса. Китай, вложивший миллиарды в разработку собственных вакцин, предпочитает преференциальный доступ для стран-участниц, но с сохранением коммерческой тайны.

Официальный Вашингтон пока ограничился кратким заявлением, в котором выражена "глубокая озабоченность" попытками дублировать функции существующих международных институтов. В Брюсселе призвали к "диалогу", но без конкретики.

— Мы умеем договариваться, когда речь идет о выживании, — заявил на закрытии саммита президент Бразилии Алмейда. — Вопрос в том, хватит ли нам здравого смысла договариваться до того, как наступит следующая катастрофа, а не после.

В Казани решили не ждать катастрофы. По крайней мере, об этом говорит подписанная декларация.

Когда всемирная организация здравоохранения объявила о начале пандемии COVID-27, мало кто мог предположить, что вирус унесет от 50 до 80 миллионов жизней, больше в абсолютных цифрах, чем "испанка" 1918 года. Сейчас, в июне 2040, мы живем с этим вирусом, он окончательно утратил летальность и стал сезонным, как грипп H1N1 и COVID-19. Этот вирус буквально перекроил наше общество.

Важнейшим научным последствием пандемии стали универсальные мРНК-платформы. Лаборатории научились укладываться в 100-120 дней от получения изолята вируса до старта промышленного производства вакцины. Это спасло миллионы жизней во время вспышек 2036 и 2038 годов, которые так и не стали пандемиями. Но технология не решила проблему полностью.

— Мы можем создать вакцину за три месяца, но не всегда можем убедить людей ее принять, — говорит Мария Ковач, эпидемиолог из берлинского Института имени Роберта Коха. — Значительная часть населения относится к новым препаратам с недоверием.

Системы мониторинга воздуха стали реальностью, но не тотальной. Датчики аэрозолей — стандарт в аэропортах, больницах, бизнес-центрах, метро крупных городов. В небольших ресторанах и кофейнях их, как правило, нет. Уведомления о превышении порога вирусной нагрузки приходят на смартфоны, люди принимают их к сведению, как штормовое предупреждение нового вида. Биометрические профили здоровья стали частью удостоверений личности во всех развитых и многих развивающихся странах. Без верифицированной истории вакцинаций и тестов нельзя устроиться на работу в крупную корпорацию, снять квартиру, заселиться в гостиницу, сесть на международный рейс.

— Официально это добровольно, — объясняет Сара Лин, консультант по цифровым правам. — Но если вы отказываетесь, вы выпадаете из формальной экономики. Существует серая зона, люди с неполным профилем работают за наличные, снимают жилье у частников, лечатся у знахарей. Резерваций для отказников никто не строит, они просто живут в параллельной реальности, и ее масштаб зависит от страны. В Европе таких единицы, в некоторых африканских странах — почти половина населения.

Период второй пандемии стал великой перестройкой экономики. Туризм и авиаперевозки сократились и стали дороже, но не исчезли. Офисная недвижимость пережила тяжелый кризис, многие бизнес-центры опустели или были перепрофилированы в жилье или склады. Журналисты любят говорить об "исчезновении среднего класса", но реальность сложнее. Средний класс фрагментировался, часть действительно ушла вниз, но другая часть сумела закрепиться в развивающихся секторах: биотехе, обслуживании инфраструктуры, логистике, локальном производстве.

Психологические последствия пандемии, возможно, окажутся самыми долгими. Исследования фиксируют у поколения, чья социализация пришлась на конец 2020-х, повышенный уровень тревожности и снижение спонтанных социальных контактов.

— Но люди адаптируются, — говорит Хелен Франк, социолог из Амстердамского университета. — Мы видим компенсаторные механизмы: психотерапия стала массовой профессией, развиваются форматы безопасной социализации. Травма не исчезла, но общество учится с ней справляться.

Главное изменение, которое отмечают почти все наблюдатели — потеря инерции. Общества стали рефлексивнее, быстрее реагируют на угрозы, но хуже планируют долгосрочное развитие. Будущее все чаще воспринимается не как горизонт возможностей, а как череда кризисов, которые нужно минимизировать.

Удается ли человечеству жить с вирусом? Да, удается. Но вопрос "когда это кончится?" потерял смысл. Это и есть новая реальность. Вопрос теперь в другом — удастся ли в ближайшее десятилетие выработать устойчивые модели существования в этой реальности, или всеобщая турбулентность станет постоянным состоянием на долгие годы.

22-летний Ашиш Камле приехал в Бангалор из деревни в Уттар-Прадеш в позапрошлом году. Тогда у него была стипендия, выигранная по квоте, и уверенность, что учеба станет билетом в новую жизнь. Сейчас он живет в общежитии и работает на автоматизированной линии завода Foxconn. Семье, оставшейся в деревне, его зарплата кажется сказочной. Но Ашиш знает, что вышел на свой потолок.

— Я вижу эти стеклянные башни и знаю, что внутри сидят люди, которые решают, как будут работать наши станки. Но мне дороги туда нет, — говорит он. — Я пытался подавать заявки на внутренние курсы, но мне отказывают, говорят, мест нет.

Ашиш принадлежит к далитам, тем, кого раньше называли неприкасаемыми. Его начальник, 38-летний Раджеш Шарма из касты брахманов, объясняет ситуацию иначе:

— Дело не в касте, а в культуре и базисе. Если человек не варился в правильной среде с детства, не учил математику с малых лет, никакие курсы не сделают его инженером. Мы не можем рисковать сложным оборудованием ради политкорректности.

Раджеш живет в охраняемом комплексе, его дети учатся в школе, где год обучения стоит больше, чем Ашиш зарабатывает за пять лет.

Сегодня всем ясно, что мир, в котором Индия могла бы стать сборочной мастерской мира по примеру Китая 2000-х, исчез. Китай, начав проваливаться в демографическую яму, сделал ставку на тотальную автоматизацию и ИИ-системы, западные корпорации тоже роботизировали крупнейшие производства. Индия столкнулась с жестокой реальностью — ежегодно на рынок выходит шесть миллионов молодых людей, но современная промышленность требует не миллионов разнорабочих, а десятков тысяч квалифицированных инженеров и операторов. Даже растущий экспорт услуг не решает проблему занятости, экспорт больше растет в рупиях, чем в рабочих местах. Безработица среди молодежи до 24 лет превысила 35%, а в густонаселенных штатах хинди-пояса приближается к 45%. Миллионы молодых людей существуют в "экономике выживания": доставка, мелкая торговля, поденная работа. Особенно велика безработица среди низших каст.

Экономист и социолог из JNU Алок Верма поясняет:

— Формально касты давно отменены. Но у нас возникла система, которую можно назвать кастой 2.0, доступ к хорошим рабочим местам контролируется через неформальные сети: рекомендации, знакомства, принадлежность к "правильным" районам и школам. Алгоритмы подбора персонала, обученные на исторических данных, тоже воспроизводят эти шаблоны.

По данным независимых исследований, более 80% позиций в технопарках и IT-компаниях занимают выходцы из высших каст, составляющих около 12% населения. Система резервирования мест в образовании работает, но качество обучения в квотируемых учреждениях остается низким, а выпускникам с их дипломами часто нелегко найти работу.

На этом фоне обостряются и традиционные конфликты. Водный кризис в бассейне Ганга привел к вооруженным стычкам в Уттар-Прадеше и Уттаракханде. Армия, сохраняющая нейтралитет, охраняет стратегические объекты, но отказывается применять силу против протестующих, требуя ясного политического мандата, которого нет. Пока что насилие носит локальный характер. В сельских районах участились столкновения между формированиями высших каст и далитами, пытающимися отстаивать свои права. В городских трущобах растет влияние радикальных групп.

Транснациональные корпорации, работающие в индийских технопарках, все чаще ведут переговоры напрямую с правительствами штатов. Карнатака, Телангана, Махараштра, получающие налоговые поступления от гигантов вроде Foxconn, обретают финансовую самостоятельность и все меньше оглядываются на Дели.

— Центр теряет рычаги, — признает высокопоставленный источник в министерстве финансов, пожелавший остаться неназванным. — Мы пытались ввести единое налогообложение для цифровых корпораций, но штаты, где базируются технопарки, просто заблокировали это.

Вопрос остается открытым: приведет ли это давление к социальному взрыву или к новой авторитарной консолидации?

Ашиш Камле, оператор с завода Foxconn, не участвует в политике. Он продолжает надеяться, что когда-нибудь его заметят.

— Если нет, придется возвращаться в деревню, — говорит он. — Но в деревне тоже нет работы. И воды там все меньше с каждым годом.

Раджеш Шарма, его начальник, тоже испытывает тревогу.

— Сейчас я их не боюсь, — говорит он, имея в виду таких, как Ашиш. — У нас охрана, у нас законы. Но когда им станет совсем нечего терять? Я не знаю, что тогда будет.

В июне 2040 года Индия остается одной из самых молодежных стран планеты. Но этот ресурс, который должен был стать фундаментом процветания, все больше напоминает мину замедленного действия. Пока шум станков в технопарках заглушает ее тиканье. Вопрос в том, как долго это продлится.

Высоко над нами, в зенитном мареве, барражирует пунктирный рой дронов-курьеров. Одни несут прасад, освященные сладости и кокосы, в элитные кварталы у подножия главного храма. Другие, низко гудя, огибают общежития для трудовых мигрантов, где кондиционеры включают на четыре часа в день.

Храм Рамы виден отовсюду, это массивный комплекс из розового песчаника, увенчанный традиционной шикхарой. Внутри шикхары установлено ретрансляционное оборудование Aegis Reliance, а под землей работает серверная ферма, охлаждаемая водами недавно расчищенной реки Сараю. Здесь, в цифровом святая святых, обрабатываются миллионы запросов на проведение онлайн-пудж.

— Мой дед ездил в Айодхью на поезде трое суток, — говорит Викрам Сингх, 45-летний руководитель отдела нейросетевых ритуалов храмового треста. — А теперь клиент из Калифорнии нажимает кнопку в приложении, и через минуту ИИ-аватар начинает читать мантры перед тем же самым алтарем, перед которым стоял дед. Интонации выверены идеально, нейросеть училась на тысячах часов записей настоящих пандитов.

Сингх принадлежит к новой касте айти-брахманов. Потомственный жрец, он в 2020-х уезжал в Кремниевую долину, работал в Google, а в 2035-м вернулся по приглашению правительства штата Уттар-Прадеш. В его кабинете на стене висят два диплома: о высшем духовном образовании и о повышении квалификации по машинному обучению.

— Некоторые на Западе думают, что мы профанируем святыни, — говорит Сингх. — Но спросите любого крестьянина в Бихаре, для него боги реальнее, чем акции на бирже. Так почему не использовать технологии, чтобы боги стали еще ближе? Мы даем людям то, что им нужно, в упаковке, которую они понимают.

Статистика говорит в его пользу. За первое полугодие 2040 объем онлайн-подношений вырос на 34% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Средний чек пуджи с удаленным участием — 350 рупий, это намного дешевле физической поездки в Айодхью. Более 60% запросов поступает из-за рубежа, от индийской диаспоры в Британии, Северной Америке, странах Залива.

Манджу, 22-летняя девушка из семьи далитов из соседнего штата Бихар, живет в пятнадцати километрах от храма, в секторе "Кармическое очищение". Так этот район официально называется в генплане города, неофициально его называют просто "линия" — за длинный ряд пятиэтажных общежитий без лифтов, вытянувшийся вдоль объездной дороги. Манджу работает пилотом дрона-курьера, ее задача — доставлять освященные предметы в тот самый "золотой сектор", где в апартаментах с террасами живут айти-жрецы и топ-менеджеры храмового хозяйства.

Приложение Aadhaar, установленное практически у каждого жителя, содержит не только биометрию и банковские данные, но и так называемый "профиль благочестия" (бхакти-скор). Он не является официальным документом, но страховые компании, банки и работодатели, аффилированные с националистическими бизнес-группами, все чаще запрашивают доступ к нему при найме и кредитовании.

— Однажды я подала заявку на потребительский кредит, — рассказывает Манджу. — Банк сказал: ваш рейтинг преданности ниже среднего, мы не можем одобрить. А я хожу в храм каждое воскресенье! Но я хожу в местный храм при общежитии, а там, оказывается, нет камер наблюдения!

Бхакти-скор рассчитывается нейросетью на основе частоты посещений храмов, продолжительности молитв, размера пожертвований и активности в социальных сетях. Чтобы получить высокий балл, нужно демонстрировать благочестие постоянно и заметно — роскошь, доступная не всем.

Министерство электроники и информационных технологий Индии в прошлом году запустило программу "Цифровая дхарма", в рамках которой индийские компании предлагают пакетные решения для "традиционалистской модернизации" другим странам Глобального Юга.

— Китай продает авторитарный техно-прагматизм без души, — поясняет доктор Амит Чаухан, политолог из Университета Джавахарлала Неру, известный критик правительственного курса. — А мы предлагаем техно-традиционализм с душой, с богами, с привычной иерархией. Для элит Кении или Шри-Ланки это гораздо удобнее, им не нужно ломать традиционные структуры, можно просто оцифровать их и поставить под свой контроль.

В начале года Айодхью посетила нигерийская делегация и осталась под глубоким впечатлением. В мае нигерийские власти заказали в Индии два цифровых храма: один католический собор и одну мечеть.

Однако не все так гладко в новой индийской утопии. В ноябре 2037 года разразился скандал, известный как "утечка Тирупати". Хакеры, предположительно связанные с группами, выступающими против оцифровки религии, опубликовали 15 терабайт данных из профилей благочестия храма Тирупати Баладжи в Андхра-Прадеш. Выяснилось, что эти данные использовались без согласия верующих для политической агитации во время выборов в законодательные собрания штатов. Верховный суд вмешался и временно запретил сбор биометрических данных в храмах. После полутора лет дебатов парламент принял компромиссный закон "О цифровых религиозных услугах", который разрешил сбор данных, но обязал храмы получать явное согласие пользователей и создавать независимые наблюдательные советы. На практике эти советы, по данным правозащитников, либо бездействуют, либо полностью подконтрольны храмовой администрации.

Мусульманская община, составляющая около 15% населения страны, формирует параллельную инфраструктуру: халяльные мессенджеры, образовательные платформы, финансируемых из Катара и Саудовской Аравии.