Завоевание Гранады и его последствия изменили облик Европы на полтысячелетия. За пределами османских завоеваний, в Европе никогда не возникало ни одного государства, управляемого мусульманами. До создания суверенной Албании в 1925 г. не было государства с мусульманским большинством. Стало возможным утверждать — хотя, быть может, и неубедительно, — что культура Европы, если таковая существует, является христианской. Привычка отождествлять Европу с христианским миром практически не подвергалась сомнению до конца ХХ века. Только тогда, с крупномасштабной мусульманской миграцией и появлением в Боснии еще одного европейского государства с мусульманским большинством, европейцам пришлось пересмотреть свое представление о себе, чтобы принять во внимание вклад мусульман в создание Европы.

Однако события 1492 года не внесли большого вклада в создание современных политических институтов. Испания не стала современным государством ни в одном из обычно предполагаемых способов: она не была ни единой, ни централизованной, не подчинялась абсолютному правлению, и уж тем более не была бюрократической или "буржуазной". Только в одном отношении Фердинанд и Изабелла практиковали новую технику управления: они использовали печатный станок для более быстрого и эффективного распространения своих приказов по своим владениям. В остальном они управляли типично хаотическим, неоднородным средневековым государством, в котором монархи делили власть с "сословиями" — Церковью, дворянством и городами.

Монархи были "естественными властителями" над своим народом. Их власть была подобна власти головы над членами человеческого тела, а все знали, что человеческое тело — это микрокосм Вселенной. Природа представляла собой иерархию: даже самое поверхностное рассмотрение различных существ и природных явлений делало это очевидным. В церковных витражах изображались ступени творения, от небес до растений и существ под ногами Адама, где всему было свое место и все находилось на своем месте. Священное писание и традиции мистического богословия изображали сходные отношения между Богом и различными чинами ангелов. То же самое, естественно, было характерно и для человеческих отношений.

Хотя Арагон и Кастилия оставались отдельными государствами, монархия Фердинанда и Изабеллы обрела новое и возвышенное достоинство благодаря союзу монархов. "Вы будете владеть монархией всей Испании, — заверил короля Диего де Валера, — и восстановите империю готов, откуда вы родом"14. Готы, которых имел в виду Валера, были последними правителями государства, охватывающего весь — или почти весь — Пиренейский полуостров еще в VI и VII вв. Но Фердинанд и Изабелла не смогли воссоздать государство на всем полуострове и, вероятно, даже не думали о том, чтобы попытаться сделать это. Даже их личный союз был экстренной мерой — политическим решением, импровизированным для решения временных проблем.

Тот факт, что Изабелла была женщиной, создавал некоторые проблемы. До середины XVI в., когда Фаллопио вскрыл женские тела и увидел, как они на самом деле устроены, медицинская наука считала женщин неполноценными мужчинами — неудачной работой природы. Изабелле нужно было, чтобы Фердинанд был рядом с ней для расчетливой демонстрации ее достоинств. Более того, более ранние королевы в истории Кастилии подвергались осуждению как несостоятельные правительницы. Образ Евы — подверженной соблазнам, непостоянной, своенравной и отчасти неразумной — преследовал женщин и заставлял считать их непригодными для правления. Среди произведений, предназначенных в назидание юной Изабелле, были впервые напечатанная в 1481 г. книга Хуана де Мены "Laberinto de Fortuna" ("Лабиринт фортуны" (исп.)), в которой подчеркивалась важность женской самодисциплины для поддержания порядка в доме и королевстве, и книга Мартина де Кордовы "Jard"n de nobles doncellas" ("Сад благородных девиц" (исп.)), в которой были представлены образцы женских добродетелей. Помимо сексуального кокетства, Изабелла стала объектом женоненавистнической порнографии. В книге "Карачикомедиа", вышедшей, вероятно, через несколько лет после ее смерти, ее откровенно сравнивают со шлюхами и распутницами 15.

Противоречивые притязания монархов усугубляли ситуацию. Соперничество явно прослеживается в строках обращения Изабеллы, произнесенного на конференции в 1475 г., в котором разрешались их разногласия по поводу того, как они будут делить власть: "Мой господин, ...там, где существует согласие, которое, по милости Божьей, должно существовать между вами и мной, не может быть споров". Подразумевается, что соответствие отсутствовало и спор был очевиден. В обмен на паритет власти с Изабеллой при ее жизни Фердинанду пришлось отказаться от собственных претензий на престол в пользу потомства от жены. Изабелла назначила его своим "прокуратором" в Кастилии, наделенным полномочиями действовать от ее имени. Он провозгласил ее "соправительницей, губернатором и генеральным администратором в королевствах Арагонской Короны... как в нашем присутствии, так и в наше отсутствие"16.

Образ единства скрывал трещины в союзе монархов. Почти все документы их правления издавались совместно от имени обоих монархов, даже когда присутствовал только один из них. О них говорили, что они "любимцы друг друга", "два тела, управляемые одним духом", "имеющие один разум". Это было равенство Твидлдама и Твидлди (персонажи книги "Алиса в Зазеркалье" Л.Кэрролла; в западной культуре часто используется для обозначения двух неразличимо похожих людей. — Aspar). Чтобы замаскировать их разногласия, их пропаганда демонстрировала взаимную любовь. Любовные узлы, ярмо и стрелы были их излюбленными декоративными мотивами. Супружеское ярмо связало стрелы Купидона. Изображения монархов, обменивающихся довольно официальными поцелуями, украшали презентационные экземпляры королевских указов 17.

Были ли король и королева влюблены друг в друга? Их биографы, похоже, не могут ответить на этот глупый вопрос. Кокетство, с помощью которого она поощряла придворных поэтов, было частью арсенала Изабеллы. Неприязнь Фердинанда к ее фаворитам хорошо известна, и Изабелла в ответ удаляла любовниц своего мужа от двора. "Она любила так, — сказал один из придворных гуманистов, — так заботливо и ревниво, что, если она чувствовала, что он смотрит на какую-либо придворную даму взглядом, в котором сквозит желание, она очень осторожно находила пути и средства, чтобы убрать эту особу из своего окружения"18. Однако, согласно тому же источнику, преследуя пассий своего мужа, она желала скорее защитить свою собственную "честь и выгоду", чем получить любовное удовлетворение. В качестве доказательства её привязанности к мужу часто приводят письмо, написанное ею своему духовнику, в котором описывается спасение Фердинанда от покушения в Барселоне в декабре 1492 г., но этот инцидент раскрывает, что Изабелла питала более глубокие чувства, чем любовь. Маньяк с ножом, "давно помешанный и сошедший с ума", как заметил очевидец, воспользовался одной из регулярных пятничных аудиенций, на которых просителям разрешалось лично встретиться с монархом. На первый взгляд, чувства, высказанные королевой в тот момент, казались достойными восхищения и исполненными любви и бескорыстия. "Рана была такой большой, — писала она, — так говорит доктор Гваделупе, потому что у меня не хватило духу взглянуть на нее — настолько широкой и глубокой, что ее глубина превышала длину четырех пальцев, а ширина такова, что мое сердце трепещет, когда я пишу об этом... и это было одним из огорчений, которые я испытала, когда увидела, как страдает король, не заслужив той жертвы, которую он, казалось, принес ради меня, — это совершенно уничтожило меня".

Однако, несмотря на все свои проявления нежности к супругу, Изабелла, очевидно, больше всего горевала и боялась за себя. Она старалась показать, что ее горе сильнее, чем горе ее мужа. Профессиональный придворный льстец Алонсо Ортис сказал ей, что ее страдания "казались более сильными, чем страдания короля". Она поздравила себя с тем, что убедила потенциального убийцу исповедаться и тем самым спасла его душу. И большую часть своего письма к духовнику она посвятила размышлениям о собственной неготовности к смерти. Тяжелое положение Фердинанда убедило ее, "что монархи могут умереть от любого внезапного несчастья, как и другие люди, и это достаточная причина, чтобы всегда быть готовой умереть достойно". Далее она попросила своего духовника составить список всех совершенных ею грехов, в том числе, в особенности, тех обетов, которые она нарушила в погоне за властью 19.

Возможно, взаимная привязанность монархов, в конечном итоге оказалась искренней, но начиналась она как притворство. Язык любви, которым король и королева обменивались на публике, имел мало общего с реальными чувствами и гораздо больше — с куртуазным духом, из-за которого стиль правления монархов казался далеким от современности: культом рыцарства, который, вероятно, был ближе всего к идеологии. Мысленный образ рая Изабеллы наводит на размышления. Она представляла его чем-то вроде королевского двора, где живут образцы рыцарской добродетели. Возможно, рыцарство не могло сделать людей столь хорошими, как предполагалось. Однако оно позволяло выигрывать войны. Гранада пала, как сказал венецианский посол, в "прекрасной войне... Среди присутствующих не было ни одного сеньора, который не был бы влюблен в какую-нибудь даму", которые "часто вручали воинам их оружие... с просьбой, чтобы они проявили свою любовь делами". Королева Кастилии умерла, вознося молитвы архангелу Михаилу как "князю ангельского рыцарства"20.

Чтобы понять, насколько важно было рыцарство, лучшим показателем является частота и интенсивность проведения рыцарских турниров. (Рыцарский турнир был величайшим рыцарским обрядом — видом спорта непревзойденного благородства, который предоставлял множество возможностей для политической спекуляции.) В апреле 1475 г., в разгар войны с Португалией, монархи устроили турнир в Вальядолиде, который местная хроника назвала "самым великолепным из когда-либо виденных, по словам людей, за последние пятьдесят с лишним лет". Хозяин и распорядитель турнира, герцог Альба, проявил настоящую доблесть. Он "упал с коня, готовясь рискнуть жизнью в бою, и онемел, не мог говорить, и разбил голову, и у него пошла кровь. Но он все равно вышел вооруженным и дважды участвовал в поединке". Король изобразил на своем щите девиз, который гласил: "Подобно наковальне, я страдаю беззвучно, пока я существую". Однако секретарь короля поделился основной целью собрания самых влиятельных сторонников монархов: они должны были знать, кто с ними, а кто против них. По словам Алонсо де Паленсии, у магнатов были свои планы: они намеревались воспользоваться случаем, чтобы отвлечь Фердинанда от государственных дел и склонить его к расходам и уступкам.

Не вся знать соблюдала нормы рыцарского поведения. Один из самых варварских случаев, зарегистрированных в истории, касался дона Фернандо де Веласко, брата самого высокопоставленного придворного в королевстве, который сжег заживо нескольких мужланов, которые в пьяном виде приняли его за еврея-сборщика налогов и соответственно оскорбили его. На последующие жалобы король ответил, что он сожалеет о смерти несчастных, которые не были предварительно приговорены к ней судом, но что Веласко поступил благородно, потребовав удовлетворения за насилие, которое они совершили против него.

Во многих университетах Кастилии стали появляться отпрыски знати. Образование, как и оружие, давало дворянский статус. "Мне достаточно моего происхождения, / Чтобы жить без дорогих вещей" — таков был девиз Алонсо Манрике, но он был опытным поэтом. С расширением вкусов возрос интерес к накоплению богатства. Адмирал Кастилии (чей титул был наследственным достоинством, а не военно-морской должностью) получил от короны монополию на производство красителей, хотя и нанял агента, который управлял ею от его имени: богатого генуэзского купца, обосновавшегося в Севилье, Франсиско да Ривароло, который был одним из финансовых спонсоров Колумба. Герцоги Мединасели, находившиеся в авангарде борьбы против Гранады, имели собственный торговый флот, а также завод по добыче и переработке тунца. Их соседи и соперники, герцоги Медина-Сидония, вложили значительные средства в другую развивающуюся отрасль того времени — производство сахара. Все дворяне должны были быть хорошими управляющими поместьями, чтобы не отставать от инфляции, которая начинала становиться нормальной чертой экономической жизни. Мединасели умело увеличивали свои доходы за счет натуральных сборов и сеньориальных налогов, а книги учета монашеских и духовных владений показывают, как они увеличивали доходы, чтобы соответствовать растущим расходам.

Некоторые авторы ставили под сомнение истинную природу благородства, указывая под влиянием Аристотеля и его комментаторов, чьи труды были легко доступны в каждой серьезной библиотеке, что благородство заключается в развитии добродетелей. "Бог создал людей, а не родословную" — такова была тема произведений Гомеса Манрике, рыцаря, поэта, воина, сражавшегося с маврами, и близкого придворного короля и королевы. Это не означало, что все люди были равны в социальном отношении, но что даже люди скромного происхождения могли подняться к высотам власти, если обладали необходимыми достоинствами. Король мог облагородить тех, кто этого заслуживал. Заслуги, за которые можно получить дворянство, могут быть интеллектуальными. "Я знаю, — заявил Диего де Валера, — как служить своему государю, используя не только силу своего тела, но и силу своего ума и интеллекта". "Трактат о рыцарском совершенстве" Алонсо де Паленсии олицетворяет практику рыцарства, когда испанский дворянин отправляется на поиски Дамы Благоразумия, и, в конце концов, встречает ее в Италии, на родине гуманизма.

Эти изменения в дворянском поведении и языке не следует принимать за "буржуазную революцию". Хотя дворяне и расправили свои крылья в экономическом и культурном плане, они остались верны традициям своего класса, добродетелью которого была доблесть, а стремлением — власть. Как писал секретарь Изабеллы магнату, раненному в битве с маврами: "Положение, которое ты занимаешь в рыцарском ордене, обязывает тебя подвергаться большему количеству опасностей, чем простых людей, точно так же, как ты заслуживаешь большего почета, чем они, потому что если бы у тебя было не больше мужества, чем у остальных, перед лицом таких невзгод, тогда мы все должны быть равны"21.

Из-за обязанности двора производить впечатление, показуха и пышность были важной частью повседневной жизни двора. Монархи научились у Бургундии и у северных художников, которых они нанимали при дворе, важности богатых и впечатляющих представлений в государственных делах и полезности зрелищ, которые символически подчеркивали превосходство короля. Множество наблюдателей подробно описывали наряды, которые монархи носили по каждому поводу, потому что каждая золотая стежка имела значение. Изабелла чувствовала себя виноватой из-за роскоши своего наряда и любила подчеркивать его относительную простоту. "На мне было только простое шелковое платье с тремя золотыми лентами по подолу", — как-то раз пожаловалась она в письме своему духовнику. Ее показная строгость никого не обманула.