Канун трагедии А.О. Чубарьян

И хотя, как известно, Англия и Франция, следуя данным ра­нее гарантиям Польше, объявили 3 сентября войну Германии, ни в одном документе французского и британского прави­тельств и военных не было даже намека на принятие каких-ли­бо военных мер против Германии и оказания реальной помощи Польше. Складывалось впечатление, что гарантии Польше ог­раничивались словесными заявлениями, декларацией об объ­явлении войны и не предполагали конкретных действий в ином направлении. Франция не отправила ни одного солдата к гер­манской границе. Англия не объявила о военном призыве ре­зервистов. Все те военные выкладки, которые делались в ходе московских переговоров английскими и французскими пред­ставителями, не были подкреплены конкретными шагами.

Советско-германский пакт вызвал огромный резонанс не только у основных участников международных событий, но пра­ктически во всех регионах и странах мира. Отметим лишь край­не озабоченную и нервную реакцию в странах Северной Европы. Она может быть свидетельством позиции малых государств.

В этом плане любопытны отклики в Швеции. Как писала в своих дневниках бывший советский посол в Швеции A.M. Кол— лонтай, подписание пакта было совершенно неожиданным для Запада и вызвало шок. "Вся подготовка этого важнейшего со­бытия ускользнула от разведки великих держав Запада и от их пронырливых журналистов"13. Еще не имея никакой подроб­ной информации о сущности договора, бельгийский посланник в Стокгольме говорил советскому послу уже 24 августа 1939 г.: "И вы, Советский Союз, покидаете нас, малые страны, на про— извод Гитлера. А мы так радовались вашему сближению с Анг­лией и Францией. Мы так надеялись на вашу политику укреп­ления мира"14. Через несколько дней член кабинета министров Швеции Г. Меллер говорил, что договор СССР с Берлином по­дорвал симпатии и доверие к СССР широких рабочих масс"15.

Основные комментарии Запада сводились к прогнозам от­носительно способности Польши к сопротивлению и к предпо­ложениям о возможной позиции Советского Союза в связи с быстрым германским продвижением по польской территории.

Значение информации, получаемой в Москве, состояло в том, что советские руководители как раз в эти дни были заняты выработкой долгосрочной и немедленной реакции на происхо­дящие события. Как показывает дальнейший ход событий, они учитывали позицию Англии и Франции и их возможную реак­цию на советские действия, главным образом в отношении Польши. Лондон и Париж прежде всего стремились прояснить возможные намерения Москвы, получить информацию о харак­тере и степени договоренностей СССР с Германией и, может быть, получить какие-либо заверения о сохранении контактов СССР с его прежними партнерами по летним московским пе­реговорам.

Судьба Польши

Польские события в сентябре 1939 г. освещаются практиче­ски во всех книгах и статьях, посвященных истории Второй ми­ровой войны и истории международных отношений XX в. В ис­ториографии Англии, Франции, США, ФРГ они, как правило, трактовались как новый раздел Польши между Германией и Советским Союзом. Подобная оценка вписывалась в общую интерпретацию советско-германских отношений после заклю­чения пакта от 23 августа 1939 г., согласно которой Гитлер и Сталин, национал-социализм и коммунизм рассматривались в одном ряду16. Советская политика и особенности тактики Кре­мля в польских событиях сентября 1939 г. глубоко не изучались, им давалась лишь общая негативная оценка.

В то же время советская историография полностью оправ­дывала действия СССР, концентрируя внимание на историче­ском значении воссоединения Западной Украины и Западной Белоруссии с украинским и белорусским населением Совет­ского Союза. Поскольку в советской исторической литературе не признавалось существование секретных протоколов к со­ветско-германскому пакту, то и любые намеки на какие-либо договоренности Москвы с Берлином, в том числе и касающиеся Польши, в ней не фигурировали.

Разумеется, наибольшее число работ по этому вопросу соз­давалось в Польше. Но в "социалистической Польше" историо­графия в основном мало чем отличалась от советской.

Ситуация полностью изменилась после 1988— 1991 гг. Пос­ле признания в СССР и в России секретных протоколов к пак­ту Молотова — Риббентропа, их официального осуждения в 1989 г. и общей критики сталинизма в историографии начало меняться и освещение событий 1939— 1941 гг. Соответственно, это сказалось и на освещении польских событий17. Во многих трудах, изданных в 90-е годы, говорилось о новом разделе Поль­ши, осуждались репрессии против польского населения, осо­бенно в связи с оценками так называемого катынского дела. Однако в условиях отчетливой поляризации общественного мнения и различных позиций историков вышло немало трудов, в которых советские действия в Польше в сентябрьские дни 1939 г. оцениваются лишь как воссоединение украинского и бе­лорусского народов и в общем контексте мер по обеспечению безопасности страны.

В западной историографии в 90-е годы XX в. оценки собы­тий 1939—1941 гг. практически не изменились. Можно отме­тить лишь явное общее снижение интереса к польским событи­ям того времени.

Известной компенсацией может служить резко возросшая активность и польской общественности и польской историче­ской науки. Во многих трудах, изданных в Польше в последние 10—15 лет, содержатся резкая критика политики Германии и СССР в отношении Польши и, как правило, заявления об их равной ответственности за случившееся с Польшей осенью 1939 г.18 Несмотря на наличие уже опубликованных советских документов, в том числе и архивных, которые позволяют под­робно проанализировать советские намерения и действия, польские авторы, как, впрочем, и историки стран Запада, пред­почитают писать о них в общем осуждающем плане без деталь­ного рассмотрения.

Все эти обстоятельства дают дополнительное основание для более подробного освещения целей и конкретных действий со­ветского руководства, что характерно для некоторых трудов

российских историков, опубликованных в 90-е годы.

* * *

Итак, 1 сентября 1939г. германские войска вторглись на польскую территорию; вслед за этим Англия и Франция, следуя соглашениям о гарантиях Польше, объявили войну Германии. Уже 3 сентября германские политики и военные начали масси­рованный нажим на Москву, настаивая на немедленном воен­ном наступлении Советского Союза на Польшу19.

Польша всегда была чувствительным и раздражающим фа­ктором в международной политике Советского Союза. Не го­воря уже о трагических событиях многовековой истории, свя­занной с разделами Польши и др., в XX столетии было накопле­но много "горючего материала" в советско-польских отноше­ниях. Эхо советско-польской войны, после которой к Польше отошли территории, населенные украинцами и белорусами, постоянно давало о себе знать, что усугублялось прозападной ориентацией Варшавы, которую Сталин постоянно обвинял в антисоветских намерениях. Именно отказ Польши согласиться на возможность пропуска советских войск через ее террито­рии стал главным препятствием на советско-англо-француз­ских переговорах в Москве в июле —августе 1939 г.

Намерения Германии после ее нападения на Польшу были вполне очевидны. Нацистское руководство мало считалось с реакцией общественного мнения, но в складывающейся обста­новке ему было крайне выгодно привязать Советский Союз к своим действиям в Польше, тем самым сделав его соучастни­ком антипольской операции и еще больше противопоставив Англии и Франции.

Предложив Советскому Союзу столь выгодное соглашение о разделе сфер влияния, названное в протоколе "разграничением сфер интересов", Гитлер требовал теперь за это плату в виде не­медленного движения советских войск в Польшу до линии раз­граничения. В Берлине, несомненно, отдавали себе отчет о том резонансе, который вызовет в мире фактически новый раздел Польши, и понимали ту ситуацию, в которой окажется советское руководство. Когда Гитлер, по отзывам современни­ков, пришел в восторг, услышав известие о завершении москов­ских переговоров Риббентропа, он ясно представлял себе те се­ти, в которые загонял Советский Союз, и, видимо, поэтому не скупился на обещания в определении советской сферы влияния.

3 сентября Гитлер встретился с советским послом в Берли­не А.А. Шкварцевым и заверил его, что Германия полностью выполнит свои обязательства по договору и в результате ус­пешной войны будет ликвидировано положение, созданное Версальским договором, а СССР и Германия установят грани­цы, существовавшие до Первой мировой воины20. В тот же день немецкая газета "Франкфуртер Цайтунг" в передовой статье, озаглавленной "Гитлер и Молотов", написала: "Необходимость установить новый порядок в большом пространстве Восточной Европы и устранить там в будущем опасность конфликтов ста­ла задачей, к которой Германия и Советская Россия подходят с общих точек зрения"21.

3 же сентября Риббентроп направил специальную памят­ную записку немецкому послу в Москве Шуленбургу, в кото­рой откровенно изложил позицию Германии. "Мы определен­но рассчитываем, — писал Риббентроп — окончательно разгро­мить польскую армию в течение нескольких недель. Затем мы будем удерживать под военным контролем ту территорию, ко­торая была определена в Москве как сфера германских интере­сов. Естественно, однако, что мы будем вынуждены по причи­нам военного характера продолжать боевые действия против тех польских вооруженных сил, которые будут находиться в тот момент на польской территории, принадлежащей к сфере русских интересов". Германский министр просил немедленно обсудить этот вопрос с Молотовым и выяснить, не считает ли Советский Союз желательным, чтобы русские вооруженные силы выступили в соответствующий момент против польских вооруженных сил в районе сферы русских интересов и со сво­ей стороны оккупировали бы эту территорию. По нашему мне­нию, заключил Риббентроп, это было бы не только облегчени­ем для нас, но также соответствовало бы духу московских соглашений и советским интересам22.

Шуленбург довел содержание этой записки до сведения Молотова.

4 сентября главнокомандующий немецкими сухопутными силами генерал Браухич встретился в Берлине с советским во­енным атташе в Германии М.А. Пуркаевым. Браухич сообщил, что германская армия наступает в соответствии с планом на польскую территорию и что до Варшавы остается всего 100 км. В связи с этим он спросил Пуркаева, будет ли разоружена поль­ская армия при ее отходе за линию разграничения в направле­нии к границам Советского Союза23. Браухич добивался ответа, желая знать о военных намерениях Советского Союза.

Судя по намекам германского генерала, немцы не просто оказывали давление, но использовали некое подобие шантажа, давая понять, что в случае задержки с наступлением Красной Армии немецкие войска могут вступить на территорию, зафик­сированную как зона советских интересов. Москва оказалась в положении, когда надо было определиться в условиях настой­чивого давления со стороны Германии.

Вопрос приобретал для СССР принципиальный смысл. По мнению британского историка Дж. Хаслэма, требовалось время, чтобы перебросить подразделения Красной Армии из Сибири в европейскую часть страны24. Такой вопрос действи­тельно существовал, но представляется, что речь шла о сообра­жениях больше политических, чем военных.

Учитывая тот факт, что пакт с Германией был в значитель­ной мере неожиданным для Сталина, в Москве соответственно не было какого-либо продуманного плана действий. Видимо, в период после его подписания и до начала сентября советское руководство обсуждало вопрос о долгосрочной политике и кон­кретных действиях. На это косвенно указывают сведения об инструкциях, которые получили сотрудники Наркоминдела в первых числах сентября, предусматривавших подготовку дого­воров со странами Прибалтики и Финляндии.

По отношению к Польше в те первые дни сентября 1939 г. в Москве вели более тонкую игру. Советские лидеры (и, видимо, такая тактика была выработана в самом конце августа — нача­ле сентября) не хотели выглядеть воюющим союзником Герма­нии и соучастником очередного раздела Польши. При этом в Москве учитывали общественное мнение, причем не только мировое, но и настроения внутри страны. Это отметил в одной из своих телеграмм такой проницательный дипломат, как гер­манский посол Шуленбург. Пытаясь, видимо, несколько сдер­жать нетерпение германских правящих кругов, посол писал, что в течение нескольких лет благодаря усилиям пропаганды, направленной против Германии как агрессора, население СССР было озабочено угрозой войны. Это сильно повлияло на его настроение. Внезапное изменение советской политики еще не полностью понятно. Далее Шуленбург сообщал:

"Советское правительство делает все, чтобы изменить позицию насе­ления и отношение к Германии. Пресса трансформирована.

Атака на поведение Германии не только полностью прекратилась, но освещение политики Германии основано теперь на ссылках на отчеты германских новостей; антигерманская литература удалена из книжных магазинов...

Начало войны между Германией и Польшей сильно подействовало на общественное мнение и подняло новые страхи, что Советский Союз мо­жет быть втянут в войну.

Недоверие, годами насаждаемое пропагандой и неоднократно выра­жаемое на собраниях на заводах и т.д., не может быть столь быстро пре­одолено. Существует страх, что Германия, разгромив Польшу, может повернуть и против Советского Союза. Воспоминание о германской мо­щи в первой мировой войне еще живо повсюду.

Следует понять, с учетом советских условий, что советское прави­тельство всегда обладало мастерским умением оказывать влияние на на­строение населения в желаемом для него направлении и в современных условиях правительство также не отрицает необходимости осуществле­ния пропагандистских мероприятий"25.

Как показали дальнейшие события, в Москве не хотели пол­ностью закрывать двери для контактов с Англией и Францией, также создавая впечатление, что Советский Союз ведет свою игру. К тому же содержание секретного протокола было неиз­вестно для всего мира и формально никто не мог обвинить СССР в сговоре с Германией за счет стран Восточной Европы.

В Москве, конечно, предвидели неблагоприятную реакцию в мире на вступление советских войск в Польшу и, видимо, ста­рались уменьшить возможное негативное восприятие совет­ской политики. 5 сентября Молотов встретился с Шуленбургом и ответил на записку Риббентропа:

"Мы сознаем, что в подходящий момент обязательно нам придется начать конкретные действия. Но мы считаем, что этот момент пока еще не назрел... Нам кажется, что торопливостью можно испортить дело и облег­чить сплочение противников. Мы понимаем, что в ходе операции одна из сторон или обе стороны могут оказаться вынужденными временно пере­ступить линию соприкосновения интересов обеих сторон, но такие слу­чаи не могут помешать точному выполнению принятого плана"26.