“Синопсис” пропагандировал не только образ русского народа, идущего из Киева, но и религиозную общность подданных Романовых и тех, кто еще недавно признавал власть королей-католиков. Далеко не все восприняли эту конструкцию благосклонно, учитывая, что единство предполагалось на основе киевского православия. Противовесом ему стала позиция старообрядцев — противников киевского влияния на московское православие, восставших против царя, который поддерживал нововведения. Протопоп Аввакум, один из вождей раскола, заклинал государя блюсти старинный русский уклад и не пренебрегать родной речью: “Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком — не уничижай его и в церкви, и в дому, и в пословицах. Как нас Христос научил, так и подобает говорить. Любит нас Бог не меньше греков”4. Еще более пылко Аввакум обличал элементы католической практики, внедряемые в Москве киевскими интеллектуалами вроде Симеона Полоцкого. Тот переехал в столицу в 1664 году и стал одним из злейших врагов мятежного протопопа. “Ох, ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступов и обычаев?!”5 — вопрошал Аввакум в одной из своих бесед.
Если Русь протопопа Аввакума отвергла авторитет монарха, Русь Симеона Полоцкого подхватила его. Выпускники Киевской коллегии принесли в Москву не только религиозные новшества и идею народа-нации — они же обогатили элементами западной светской культуры образование, словесность, изобразительные искусства, театр. Никто не поддерживал подобную модернизацию русской идентичности так ревностно, как царь, а со временем император Петр I.
27 июня 1709 года под Полтавой сошлись в бою шведская армия (свыше 30 тысяч человек, включая казацкую и польскую конницу) и армия российская, в которой было 52 тысячи штыков регулярного войска и 20 тысяч конных казаков и калмыков. Русских вел, как всегда, энергичный царь Петр. В 1696 году, после смерти своего соправителя и единокровного брата Ивана V, он стал единовластным правителем России. Монарх командовал и шведами — это был молодой, но закаленный в битвах Карл ХII. Исход сражения определит победителя в Великой Северной войне (1700—1721) — борьбе нестабильных военных союзов за контроль над Балтийским побережьем и господство на море. Та же война на века вперед определит будущее России как империи и русских как нации.
В первый год войны при Нарве Карл нанес внезапное поражение русской армии численностью около 35 тысяч человек, имея под своим началом лишь около 10 тысяч человек. Шведы одержали полную победу, потеряв менее тысячи убитыми. Русские потеряли 9 тысяч убитыми, 20 тысяч сложили оружие и отступили, остальные погибли в сражении, утонули либо замерзли. Летом 1708 года, разгромив противников в Центральной Европе, Карл вновь повел армию на восток. Он выступил из-под Минска на Москву, но приближение холодов и нехватка провизии вынудили шведов свернуть к югу — на Украину, где Карл надеялся найти достаточно провианта и зимние квартиры. Все это обещал ему гетман Иван Мазепа, дотоле — верный царский союзник. Недовольный отношением Петра к Войску Запорожскому, гетман прибыл в расположение шведов в конце октября 1708 года. Остальные казаки, как полагал Мазепа, последуют за ним в течение нескольких дней, самое большее — недель. Однако высланные царем войска под началом Меншикова взяли Батурин, гетманскую столицу, и перебили ее жителей. Гетманскую булаву Петр отдал Ивану Скоропадскому.
Следующие полгода Карл, Петр и два подчиненных им гетмана — прошведский Мазепа и промосковский Скоропадский — вели еще и войну манифестов, то есть боролись за лояльность казаков и населения Левобережной Украины вообще. Столкновение пропаганд обнажило расхождения между русскими и украинцами в сфере политической культуры — многие вещи они видели по-разному. Петр трактовал поступок Мазепы как предательство вассалом своего суверена. Мазепа же отвергал обвинение, заявляя, что служит не царю, но отчизне. С его точки зрения, конфликт разгорелся не между сюзереном и вассалом, а между двумя народами. Источники донесли пересказ его слов: “Москва, то есть народ великороссийский, нашему народови малороссийскому завше ненавистна, издавна в замыслах своих постановила злосливых народ наш до згубы приводити”6. Мазепа считал своим долгом служить “отчизне нашей малороссийской”7. А Петр и его сподвижники никогда не обращались к соотечественникам с подобными идеями. Казалось, только малороссы ощущали себя народом, у которого есть родина-отчизна, в то время как царь и его подданные, которых гетман назвал великорусским народом, ограничивались лояльностью к государю. Но продлится это недолго.
Перемену вызвало не что иное, как победа русского оружия под Полтавой в 1709 году. В тот раз на стороне русских было не только численное превосходство. За восемь лет до схватки с Карлом Петр сумел создать регулярную армию, она была хорошо вымуштрованной и полной сил. Шведов же изнурила необычайно холодная зима на Украине, прошедшая в бесконечных стычках с казаками и крестьянами, верными православному царю. За полторы недели до битвы Карл был ранен во время рекогносцировки, поэтому он не вел свою армию в бой. Лишенные привычного руководства, шведские генералы потеряли управление и проиграли битву. Король и гетман бежали в зависимое от турок Молдавское княжество.
Петр много раз праздновал свой триумф, придумав подробные сценарии празднеств. Первое такое торжество состоялось в Киеве 24 июля 1709 года. В древнем соборе Св. Софии царя приветствовал “Словом” префект киевских училищ Феофан Прокопович. Симеон Полоцкий читал панегирик царю Алексею лишь полувеком ранее. В речи, произнесенной другим выпускником той же коллегии и адресованной Петру Алексеевичу, упомянуты Россия и российский народ — но значение этих слов намного шире, чем у Симеона. Россией Прокопович называет все владения Романовых: “… от реки нашей Днепра до брегов Евксиновых на полудне, оттуду на восток до моря Каспийского или Хвалинского, даже до предел царства Персидского, и оттуду до далечайших пределов едва слухом ко нам заходящего царства Китаехинского, и оттуду на глубокую полунощь до Земли новой и до брегов моря Ледовитого”8.
В своих произведениях, говоря о монархии, государстве и народе, Прокопович одинаково употребляет слово “российский” как “общенародное” имя. В речи 24 июля он утверждает, что Полтавская победа вызвала “всероссийскую радость” и “всенародное веселие”9. Теперь “отечеством” стала вся Россия — это была уже не Малороссия времен манифестов Мазепы и Петра до Полтавской победы. Что еще важнее, Прокопович назвал монарха “отцом отечества нашего”10 — это уже не “восточный царь” Симеона, гость из северной страны. Несколько лет назад “отцом отечества” выпускники Киево-Могилянской академии называли самого Мазепу. Согласно Прокоповичу, Петр — русский Самсон11 (в отличие от далекого “восточный царь” у Симеона Полоцкого) — уберег российское отечество от смертельной угрозы и теперь его надлежало благодарить за такой подвиг.
Царю речь, конечно, пришлась по душе. Через два года, во время очередной военной кампании, он вызовет ученого монаха к себе. В 1717 году Феофан уже был в Петербурге, наставлял царя и стал одним из главных идеологов и сторонников петровской программы вестернизации. Значением при дворе он явно затмил другого бывшего униата, покойного Симеона Полоцкого. Петр схватывал все налету. Царские указы и письма отражают любопытную перемену в его понимании слова “отечество”. За первые два десятилетия XVIII века оно стало означать уже не государеву вотчину (отчину), а общую родину всех русских.
В 1721 году в ознаменование победы в Северной войне Сенат и Синод вручили царю всероссийскому титул “Отца отечества, Императора Всероссийского, Петра Великого”12. Царь всея Руси становился императором Всероссийским, дополнения к титулу объяснялись выдающимися заслугами Петра. Сановники провозглашали, что он “Всероссийское государство в такое сильное и доброе состояние и народ свой подданной в такую славу у всего света чрез единое токмо свое руковождение привел, как то всем довольно известно”13. В ответе Петра прозвучали ссылки на общее благо и нацию. Он заявил: “Надлежит трудиться о пользе и прибытке общем, которой Бог нам пред очьми кладет, как внутрь, так и вне, от чего облегчен бу-”14 дет народ.
Петр и его сенаторы явно усвоили дискурс национального — с упором на отчизну, народ и общее благо. Феофан Прокопович (в какой-то мере первопроходец этого направления в российской идеологии) не только присутствовал на церемонии поднесения монарху упомянутых титулов, но и произнес торжественную проповедь по этому случаю после оглашения текста Ништадтского мирного договора. Обедню же перед церемонией отслужил другой киевский иерарх — Стефан Яворский, местоблюститель патриаршего престола. Киевляне утвердились при дворе Романовых и принесли с собой ряд западных веяний.
В 1725 году Петр внезапно умирает. Северную войну он завершил победой, но едва успел начать созидание новой имперской государственности. В 1728 году советники его внука, Петра II, едва не убедили нового императора перенести столицу из Петербурга, символа западных устремлений Петра I, обратно в Москву, которая утратила столичный статус в 1712 году. В 1727 году на Украине восстановили гетманство. Русские вельможи явно желали возвращения в допетровские времена. Но пути назад не было, особенно это касалось вестернизации России. В 1730 году, не оставив наследника, скончался Петр II. Высшая аристократия сделала ставку на герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну, дочь старшего брата царя, Ивана (Иоанна) Алексеевича. Пригласил ее Верховный тайный совет, который избрал новую правительницу. Она должна была вступить на трон при соблюдении определенных условий (“кондиций”).
Анна не оправдала надежд тех, кто думал, то сможет диктовать условия царям. Авторитарное устройство государства было восстановлено, как и статус Санкт-Петербурга как имперской столицы. При этом Анна Иоанновна неизменно следовала европейским политическим и культурным моделям. Десятилетнее правление Анны (1730—1740) в русскую историческую память вошло как время засилья иностранцев — прежде всего Бирона. Эрнст-Иоганн фон Бирон (Бюрен) стал фаворитом и любовником Анны еще в Курляндии. Слухи о казнокрадстве и прочих злодеяниях временщика и его окружения ходили в России много лет после окончания правления Анны.
Правление Анны глубоко разочаровало русскую элиту и усилило антизападнические настроения. Вскоре после смерти императрицы на трон взошла дочь Петра I Елизавета, которая в глазах многих (и своих собственных) выглядела истинно русской государыней. На престол же ее возвели гвардейские офицеры — в одном из текстов того времени — “прямые сыны отечества”. Довольно красноречивым был простой факт, что у формально незамужней Елизаветы фаворитом и морганатическим супругом был “русский”, а не “немец”. Алексей Розум, сын украинского казака — малороссиянин, как тогда говорили, — попал в Петербург благодаря певческому таланту и приглянулся Елизавете, тогда еще не вступившей на трон. Она стала императрицей, и Алексей — теперь уже Разумовский — сделался с течением времени и графом, и генерал-фельдмаршалом. Не выказывая интереса к управлению государством, в отличие от Бирона, Разумовский почти никому не мешал. На фоне Бирона никто не сомневался в его “русскости”. Его прозвали “ночным императором”.
При Елизавете иноземцы почувствовали ухудшение отношения к себе. Если при первых Романовых количество иностранцев, прибывавших в Россию, походило на маленький ручеек, при Петре и его наследниках оно стало мощным потоком. Недоверие и неприязнь к чужакам совпали с небывалым ростом национального самосознания. В правление Елизаветы начались многовековые споры о проблемах отечественной истории и литературного языка — двух главных элементов национального строительства в любом европейском государстве раннего Нового времени. Всероссийская империя должна была обрести всероссийский же народ, историю и язык, и произойдет это в правление Елизаветы.
23 августа 1749 года в Академии наук и художеств в Петербурге Герхард-Фридрих Миллер произнес речь под названием “О происхождении народа и имени российского” (Origines gentis et nominis Russorum). Немец по происхождению, Миллер прибыл в Санкт-Петербург в 1725 году, в тот год Петр основал академию как учреждение для исследований и обучения. Коллеги речь (“диссертацию” на языке того времени) встретили в штыки. Миллер доказывал скандинавское происхождение Рюриковичей и самого имени Руси. Его выводы пришлись бы по душе многим русским государям былых времен — например, Ивану Грозному, который через Рюриковичей возводил свою родословную к императору Августу и называл себя германцем. Но в 1749 году доводы Миллера уже воспринимались не только как непатриотичные, но и вредные для престижа страны. Академия отменила уже назначенное публичное чтение диссертации и создала комиссию для ее рассмотрения. Таким образом, Миллер спровоцировал первую научную дискуссию в русской историографии, и результат ее повлиял на развитие науки если не на столетия, но точно на несколько десятилетий вперед.
Патриотическая лихорадка развилась еще сильнее во время новой войны со Швецией в 1741—1743 годах. Но неприятие академиками заключений Миллера не было лишь проявлением кратковременной вспышки патриотизма. В первые годы правления Елизаветы власть беспокоил вопрос патриотизма среди академиков. В начале 1740-х академия страдала от текучки ее членов: ученые, главным образом немцы, оставляли русскую службу и возвращались в Европу, где публиковали исследования, сделанные в России. Таким образом, страдал и престиж империи, и ее научное развитие. В 1744 году власти приставили караул к зданиям Академии наук, ограничив доступ к ее библиотеке, архиву, коллекциям и т. д. Иностранцам доверять более не следовало.
Два года спустя двор снова вмешался в академические дела, назначив нового президента. Им стал Кирилл Разумовский, младший брат фаворита императрицы Алексея Разумовского. Недавнему слушателю Геттингенского университета исполнилось лишь восемнадцать лет. Его возраст был не так важен, как тот факт, что он был близок императрице и стал первым “русским” президентом академии. Разумовскому предшествовали четыре президента — все без исключения немцы.
Разумовскому и его “первому министру” Григорию Теплову (ученику Прокоповича, назначенному асессором академии) пришлось улаживать историографический кризис. Для оценки труда Миллера назначили комиссию, которая с октября 1749-го до марта 1750 года провела 29 заседаний. Главным оппонентом Миллера стал русский по происхождению Михаил Ломоносов. Сын поморского рыбака прославился прежде всего своими открытиями в химии. Однако эпоха Просвещения и национальной мобилизации требует универсальности — и Ломоносов берется за историю с языкознанием. В этих областях он был дилетантом, но заметно повлиял на их развитие в России. Выступая, так сказать, одним из первых почвенников, ученый утверждал, что слова Миллера “служат только к славе скандинавцев или шведов”15 и что “всё оное к изъяснению нашей истории почти ничего не служит”16. Разумовский в дебатах о происхождении Руси встал на сторону Ломоносова. Напечатанный оригинал диссертации Миллера уничтожили.
