Голос в камне. Исправлено и дополнено

— Девятый, — сказал он с порога. Голос его сел до шёпота.

— Что — девятый?

— Пропавший. Девятый. Сегодня ночью.

Горелов отступил вглубь номера, пропуская лейтенанта.

— Заходите. Докладывайте.

Кузнецов вошёл, но садиться не стал. Он прошёлся из угла в угол, потирая ладони — всё та же нервная привычка, — и заговорил быстро, захлёбываясь словами:

— Ветлугин. Фёдор Макарович. Семьдесят четыре года. Бывший сотрудник Института. Работал там старшим лаборантом до самого закрытия. Жил один в частном доме на Окраинной улице — это почти у самого леса. Сосед сегодня утром зашёл проведать. Дверь оказалась открыта, в доме никого, а на кухне — дыра в полу. Как у всех. И запах. Озон.

— Бывший сотрудник Института, — повторил Горелов задумчиво. — Вы говорили, что почти все они уже умерли или уехали.

— Я так думал, — Кузнецов снова нервно потёр ладони. — Ветлугин в городе на виду не появлялся. Жил отшельником. Я его даже не опрашивал по прошлым эпизодам. Упустил. А тут начал искать по вашему поручению и наткнулся. — В голосе лейтенанта звучала горечь. — Если бы я его раньше допросил...

— Не казнитесь, лейтенант, — оборвал его Горелов. — Если Объект решил его забрать, он бы забрал его в любом случае. Вы бы только знали чуть больше. А может, и не знали бы — такие люди, как ваш Ветлугин, надо полагать, не болтливы и не любят говорить о прошлом. Едем на место.

Окраинная улица оправдывала своё название — она действительно находилась на самом краю города, с противоположной стороны въезда в него. Там, где последние дома врастали в лес, а лес, в свою очередь, подступал чёрной стеной, мокрой и неприветливой. Дома здесь были деревянными, постройки пятидесятых-шестидесятых годов, с облупившейся коричневой краской стен и просевшими крышами. Из восьми домов обитаемы были три. В одном из них до вчерашнего дня жил Фёдор Макарович Ветлугин. Дом номер шесть стоял в глубине участка, за забором из ржавой сетки-рабицы. Калитка была распахнута. На крыльце курил пожилой мужчина в телогрейке — видимо, тот самый сосед, который поднял тревогу. При виде людей в форме он затушил сигарету о перила и шагнул навстречу.

— Здравия желаю. Вы из милиции? Виноват, из полиции? Я Завьялов. Степан Петрович. Это я позвонил.

— Рассказывайте, — Горелов пожал ему руку. — Что видели, что слышали.

Завьялов говорил коротко, по-военному.

— Мы с Фёдором Макарычем по средам и субботам играли в шахматы. Сегодня суббота, я пришёл, как обычно, в девять утра. Дверь открыта. Я окликнул — тишина. Прошёл в дом. На кухне — дыра в полу. Края оплавленные. И запах. Такой... Как после грозы. Я не стал спускаться или что-то трогать. Вышел и сразу набрал участкового.

— Вы давно знали Ветлугина?

— Да всю жизнь. Вместе на Институт работали. Я — водителем, он — лаборантом. Когда Институт закрыли, оба остались без работы. Я устроился в котельную, он — нет. Жил на пенсию, огород, рыбалка. Тихий был человек. Только в последнее время странный стал.

— В чём странность?

Завьялов замялся.

— Вы курите? — Горелов покачал головой, и Степан Петрович спрятал пачку обратно в карман. — Ну, я тоже бросаю. Так вот. Месяца два назад Фёдор мне сказал: 'Степан, мне сны снятся. Каждую ночь один и тот же сон. Будто я опять молодой, опять в Институте работаю. И начальник мой, Михаил Александрович Горелов, зовёт меня вниз. Говорит: 'Спускайся, Федя, тут такое, что тебе и не снилось'. Я ему говорю: 'Брось, это всё нервы'. А он: 'Нет, Степан, это не нервы. Это он зовёт. По-настоящему. Я его голос слышу в голове'.

Кузнецов и Горелов переглянулись.

— Ещё что-нибудь говорил?

— Говорил, что должен вернуться. Туда в большой подземный зал. Что настоящая работа не закончена. Что инженер Горелов ждёт его. Я думал — у старика крыша поехала. А теперь вот... — Завьялов кивнул на дверь. — Теперь я думаю: может, все так и есть...

В доме Ветлугина царил такой же порядок, что и в квартире Архиповой — аккуратный, почти музейный. Старая мебель была накрыта чистыми салфетками, на подоконниках стояли горшки с геранью, на стене висела фотография в рамке — коллектив Института. Судя по дате в углу — 1982 год. Горелов задержался у снимка, всматриваясь в лица. Третий ряд, крайний справа — высокий худой мужчина с усталым лицом, в белом халате поверх костюма. Дед.

— Сюда, товарищ майор, — позвал Кузнецов из кухни.

Дыра была больше, чем у Архиповой. Метра полтора в диаметре, с неровными тоже оплавленными краями, уходящая в непроглядную черноту. Горелов посветил фонариком. Луч прорезал темноту метров на пять-шесть и упёрся во что-то глянцевое, взблескивающее в свете фонаря. Это был не бетонный пол и, конечно, не земля, а гладкая серебристо-серая поверхность. Она колыхалась. Едва заметно, словно медленно дышала.

— Оно прямо под домом, — тихо сказал Кузнецов. — Выходит на поверхность?

— Вряд ли, — Горелов выключил фонарик. — Похоже, на этот раз провал переходит в карстовый тоннель, уходящий куда-то глубоко вниз. А выход на поверхность? Зачем это Объекту? Да и неуютно ему здесь, в нашем мире.

Он помолчал с минуту. Потом сказал:

Саша, я принял решение. Сегодня спускаюсь вниз.

Кузнецов и так бледный, побледнел ещё больше — хотя, казалось бы, дальше некуда.

— Вы? Один?

— Нет. Со мной пойдёт Костя. Он уже бывал в штольнях, знает дорогу и, — Горелов запнулся, подбирая слово, — он связан с Объектом. Через него я смогу вступить в контакт безопаснее.

— Но это же... это самоубийство! Вы не знаете, на что способна эта тварь! К тому же, согласится ли Обрезов лезть туда с вами?

— Я знаю достаточно, — Горелов говорил спокойно, хоть внутри всё дрожало. Не от страха, а от предчувствия того, что ему предстояло увидеть и сделать. — Оно не убивает. Оно хочет говорить. И если я смогу с ним объясниться, возможно, мы вернём этих людей. Всех девятерых. А Обрезова, надеюсь, уговорю.

А если не сможете? В смысле, объясниться с тем, что обитает там — внизу?

— Тогда вы, лейтенант, соберёте все мои записи и отвезёте их в Москву. Лично. Не в областное управление, а прямо в Следственный комитет. И передадите моему начальнику. Там всё — факты, документы, показания. Этого хватит, чтобы... — Он запнулся, закончил. — В общем, отвезете.

Кузнецов молчал, покусывая губы. Потом вдруг выпалил:

— Я с вами пойду.

— Нет.

— Товарищ майор, я...

— Я сказал — нет, — голос Горелова стал жёстким. — Вы останетесь наверху. Во-первых, кто-то должен координировать и, в случае чего, поднимать тревогу. Опять же, помните — материалы дела. Во-вторых, насколько я знаю, у вас жена и ребёнок. В-третьих, — он позволил себе скупую улыбку, — я приказываю, как старший по должности и по званию.

Кузнецов вытянулся по стойке смирно. На скулах его заходили желваки.

— Есть, товарищ майор. Разрешите хотя бы подготовить снаряжение? У меня в отделении есть пара фонарей, альпинистская верёвка и аптечка.

— Разрешаю. Сбор через два часа у гаражей Подрезова. — Горелов бросил последний взгляд на дыру в полу, на колышущуюся в её глубине серую массу, добавил. — И вот ещё что, Саша. Если я не выйду через сутки — не надо вызывать МЧС, спасателей. Езжайте с документами в Москву. Договорились?

— Договорились, — глухо сказал Кузнецов. И вдруг, в нарушение субординации,схватил и крепко пожал Горелову руку, воскликнул горячо. — Возвращайтесь. Обязательно.

Костя встретил новость о спуске без удивления. Он сидел на корточках перед стеллажом с разнообразным барахлом в своем гараже и методично укладывал в рюкзак снаряжение: моток верёвки, фонари, запасные батарейки, флягу с водой и что-то завёрнутое в промасленную тряпицу.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он, не оборачиваясь. — Сегодня ночью оно опять звало. Только теперь не меня. Вас. Оно знало про Ветлугина. Оно взяло его специально, чтобы вы поторопились.

— Зачем ему меня подгонять? — Горелов присел рядом на перевёрнутый ящик.

— Потому что время уходит, — Костя затянул лямки рюкзака. — То, что там внизу — растёт. Раньше оно увеличивалось на пару процентов в год. А за последние два месяца — почти вдвое. Почему это происходит — не знаю. Но ему становится тесно там в пещерах. Если так пойдёт дальше, через полгода он выйдет на поверхность. Сам. Без приглашения. И тогда будет поздно о чём-то договариваться. Это понятно?

— Куда уж понятнее, — протянул с сомнением Горелов. — Но ты говорил, что он боится солнечного света.

— Боится. Но голод сильнее страха. И любопытство сильнее голода. — Костя наконец поднял глаза на Артема. — Он как ребёнок, честное слово. Умный, но без тормозов. Ему нужно показать границы. А для этого нужен кто-то, кого он послушает.

— А мой дед? Он же, вроде, там — внизу.

— Ваш дед был его первым учителем. Но сорок лет прошло. За это время его сознание впиталось, растворилось в общей массе. Оно всё ещё там, но уже не может существовать и действовать отдельно. Вы — другое дело. Вы — свежая кровь.

Горелов помолчал. Честно говоря, он не ожидал, что Подрезов с такой готовностью согласится вести его под землю. Соответственно, в голове у него включилась программа защиты гражданских от предполагаемой опасности. Потому он спросил:

— Ты уверен, что хочешь идти? Это опасно. Реально опасно, Костя. Не только для жизни, но и для рассудка.

Подрезов усмехнулся.

— Мой рассудок и так уже под вопросом. А жизнь... — он похлопал себя по груди, где под одеждой пульсировал шрам. — Моя жизнь теперь принадлежит ему наполовину. Если я не спущусь сейчас, оно всё равно позовёт меня рано или поздно. Так лучше добровольно.

Он встал, забросил рюкзак за спину и протянул Горелову свёрток из промасленной тряпицы.

— Вот. Держите. Это вам.

Горелов развернул тряпицу. Внутри лежал нож. Не армейский штык-нож, не туристический складень, а старый, 'финарь' с наборной рукоятью из эбонита и латуни. Лезвие со знаменитым 'кровостоком' и едва заметной гравировкой вдоль обуха. Горелов пригляделся. Буквы складывались в слова: 'М. А. Горелову от коллектива лаборатории ?4'.

— Это... — он запнулся. — Вашего деда. — Я нашёл его в Институте, в бывшем кабинете главного инженера. Он лежал в столе. Думал продать, или на обмен оставить, но теперь вижу — не случайно нашёл. Возьмите. Внизу может пригодиться.

Горелов сжал рукоять в ладони. Нож сидел в руке удобно, как будто его делали по мерке. Дедов нож. Последняя ниточка, связывающая Артема с человеком, который когда-то спустился в эти же штольни и не вернулся.

— Спасибо, — сказал он.

— Благодарить будете, когда выберемся. Если выберемся. — Костя кивнул на дверь гаража. — Идём.

Они вошли на территорию Института через дыру в заборе, которую Горелов заметил ещё в первый день. Дыра вела на задний двор, где среди зарослей чертополоха и борщевика темнели остовы старых грузовиков и какое-то оборудование, понять назначение которого теперь не представлялось возможным. Главный корпус Института — четырёхэтажное здание из всё того же серого силикатного кирпича — стоял с заколоченными окнами и провалившейся кое-где крышей. Внутри царил хаос: опрокинутая мебель, ободранные стены, следы костров на полу — видимо, бомжи захаживали, или сталкеры вроде Подрезова грелись по ночам. Но Костя уверенно вёл Горелова дальше, через анфиладу пустых кабинетов, к лестнице, спускавшейся в подвал.В подвале было темно и влажно. Пахло плесенью, карбидом и чем-то ещё — знакомым сладковатым запахом, который Горелов уже научился узнавать. Озон.

— Здесь, — Костя остановился перед стальной гермодверью, приоткрытой на ширину ладони. — Дальше — штольня.

Гермодверь была массивной, с колесом штурвала вместо ручки и выцветшей табличкой: 'ВХОД ТОЛЬКО ПО ДОПУСКУ. УРОВЕНЬ 'А''. Кто-то — возможно, тот же Подрезов в прошлые свои вылазки — уже сбил замок и приоткрыл створку. За дверью угадывался длинный бетонный коридор, уходящий под уклоном вниз. Со стен свисали остатки кабелей в резиновой оплётке, на потолке через равные промежутки темнели разбитые плафоны освещения.

— Когда-то здесь ходили электрокары, — сказал Костя, включая налобный фонарь, а второй протягивая Горелову. — Видите рельсы? По ним возили оборудование и образцы. Глубина, на которую надо опуститься около двухсот метров. Потом Большой зал. Его бетоном не залили. Наверное сэкономили. — Подрезов оскалил зубы в усмешке. — Уклон не слишком большой, но идти придётся долго — большая часть штольни когда-то была залита бетоном. Однако со временем в известняковой породе появились обходные тоннели и трещины. Идти придется по ним. Часа полтора.

— Ты бывал в Большом зале?

— Нет. Дальше второго разветвления не заходил. Там начинаются трещины, через которые сочится Субстрат. Там он меня коснулся. Больше туда не лазил.

— Субстрат?

— Так называли ученые свое создание.

— Откуда знаешь? Ах да, — видения? И про Большой зал тоже?

Костя кивнул и с видимым усилием отворил заскрипевшую гермодверь.

— Ну, что ж, сегодня придётся идти до конца, — резюмировал Горелов.

Артем тоже включил фонарь, который дал ему Подрезов. Мощный налобный луч прорезал темноту метров на тридцать вперёд. Он шагнул за порог. Воздух внутри штольни был неподвижен и лишен запаха. Но не был он и мёртвым — в нём чувствовалась странная свежесть, как будто где-то далеко работала вентиляция. Или не работала, а просто медленно циркулировал воздух — через трещины, через породу, через живую плоть, раскинувшуюся под городом.

Первые пятьдесят метров они прошли молча. Слышны были только шаги, эхом отдававшиеся от бетонных стен, и далёкий, на грани слышимости, уже знакомый гул: тук-тук... тук-тук... тук-тук...

Горелов нарушил молчание, спросив:

— Все эти случаи с появлением химер в городе. Как думаешь, это все Субстрат?

— Думаю, да. Но не сам Субстрат. Его... фрагменты, творения, пробы. Он изучает внешний мир, но не может выйти сам — для него ультрафиолет смертелен. Поэтому он создаёт... Аватары, что ли. Не слишком совершенные копии того, что он видел и поглотил. Животные. Люди. Растения.

— Зачем?

— Чтобы понять. Чтобы увидеть наш мир. Мир, который снаружи. Мир, о котором он почти ничего не знает. Ну и чтобы найти способ существовать на поверхности. Он ищет способ адаптироваться. Возможно, эти вылазки — часть адаптации. Он высылает 'разведчиков', которые собирают информацию и возвращаются.

— А если не возвращаются?

— Тогда, видимо, растворяются с рассветом. Ультрафиолет для них — как огонь.

Горелов поёжился:

— То есть все эти твари, которых видят по ночам, — это просто... глаза и уши Субстрата?

— Глаза, уши, носы, — подтвердил Подрезов. — Органы чувств, вынесенные на поверхность. Он смотрит на нас. Изучает. И, судя по тому, что рассказали бабки, его способности к копированию растут. Сперва — бесформенная масса. Потом — животные. Теперь — почти точные копии пропавших людей.

— А что будет дальше?

— Дальше, думаю, он научится создавать копии, способные существовать при дневном свете. И тогда... — Подрезов помедлил. — Тогда мы не сможем его больше скрывать. Я тоже эти творения Субстрата видел пару раз. Один раз ночью, у гаражей. Что-то маленькое, бесформенное, ползло по асфальту и оставляло мокрый след. Я сначала думал — гигантский слизень. А потом посветил фонарём и увидел, что у него глаза. Много глаз. Как у паука. Только глаза эти были очень похожи на человеческие.