Графиня Справедливая

— И что вы предлагаете, дорогой маркиз?

— Я считаю, что королю нужна помощь! Разве вы не видите, что творится? Двор погряз в пошлой роскоши и бессмысленных праздниках, деньги тратятся не на государство, а на новые бриллианты для короля, на его родственников... так нельзя! Люди голодают! Наша промышленность терпит крах! Англичане нас просто давят своими товарами, у нас разоряются заводы, фабрики, люди остаются без работы, глодают, а одно платье придворной дамы стоит столько, что сотне семей хватило бы год прокормиться.

Это де ла Файетт, конечно, приврал, но смысл был именно тот.

Действительно, неладно было в прекрасной Франции. И погода подвела, то гусеницы шелкопряда погибнут, в ущерб шелковым фабрикам, то мороз посевы выбьет, и люди действительно голодают, нищенствуют...

Правда, до законов прекрасной Англии, в которой за бродяжничество вешали даже детей, Франция еще не дошла. А вот до кипения постепенно доходила. *

*— да-да, гуманная Англия. Особенно тюдоровская. Прим. авт.

Маркиз был просто первой ласточкой.

Он произносил свои речи то там, то тут, он сеял семена ветра, и буря уже проснулась, Талейран уже чувствовал ее всей шкуркой.

И все чаще вспоминал слова странной гадалки.

Власть... то пьянящее чувство, когда твое слово решает судьбу народов, когда по твоей воле поднимается и стихает буря, когда за твоим плечом смеется красноглазый Сет — ты мечтаешь об этом. И можешь получить многое, но сколько заплатишь? Чем ты готов платить? Кем готов платить?

Главное — быть осторожным и хитрым. А ветер... ветер вознесет его на вершину власти. Можно и попробовать поддержать маркиза, в конце концов — он прав! Он ни в едином слове не лжет! А король ничего не может, не хочет, не будет, в конце концов, делать!

Так что...

Не упусти свой шанс, Талейран!

Твоя участь — править Францией.

* * *

Три письма определили во многом ход весенней кампании.

Князь Шаховский написал Дерфельдену о том, что турок слишком много.

Дерфельден написал о том Румянцеву, князь письмо прочитал, и приказал идти вперед. Чего их считать, их бить надо!

Дерфельден скрипнул зубами, но к Шаховскому на соединение выдвинулся. А заодно захватил и пушки, о которых тот просил, и позаботился об имуществе одного скромного артиллериста.

Телега с зарядами.

Наполеон на большие пушки почти не замахивался, так, сделали они с кузнецом один большой, для двадцатифунтового единорога, но только один. Для трехфунтовок и шестифунтовок проще сделать было, а тут... чисто из интереса, размер и заряд подобрать. Попробовать.

Получиться — получилось. Но слишком снаряды выходили большими и дорогими. Проще было десять трехфунтовых сделать.

А Ибрагим-паша, получив отчет от своего авангарда, наступать не решился. У страха глаза велики, его дели, те два десятка, которым удалось удрать, рассказали, что русских МНОГО! И они опасные!

Так что Ибрахим-паша отписал Якубу-аге. И тот повелел отряду идти на усиление, чтобы совместно бить русских.

Австрийцы, узнав о том, что турки двигаются от Фокшан, храбро начали отступать к Бакеу. Русские даже не плевались уже на 'союзничков', таких бы туркам подарить. Ни стащить, ни покараулить — ни на что не гожи, только и знают, петухи разодетые, как к императрице на пузе ползать, да о помощи клянчить. Спеси на рубль, удара на копейку.

Дерфельден скрипнул зубами, понимая, что союзники просто подставляют его под удар турок. Но...

Румянцев приказал.

Надо драться.

И турки скоро придут...

* * *

Мария-Антуанетта могла и не додуматься. Подсказал Ферзен.

— Любимая...

Уж что-что, но не видеть, как постепенно начинает закипать город, он не мог. Не знал, когда рванет, но что взрыв будет, даже не сомневался.

Но когда?

— Да, счастье мое?

Ханс смотрел затуманенным взглядом.

Ах, как же мало надо для счастья любящим. Вот она, его королева, рядом, и пусть весь мир подождет. Но... приходится говорить и о делах, будь они прокляты!

— Если начнется... если в городе случатся беспорядки, сюда прорвутся не сразу.

Королева медленно кивнула головой.

— Да.

— Я постараюсь быть здесь, как можно скорее. Но надо будет найти место, чтобы спрятать детей.

— И что-то из драгоценностей, — согласилась Мария-Антуанетта.

Кто о чем, а она подумала и о своих жемчугах, и о камее, и о перстнях, и... да у нее столько украшений! Дарить их всякой черни?!

— Нас не тронут, не сразу, это я знаю. Но ты прав, любимый.

Ханс это и так знал.

— Если у тебя есть, кому из слуг довериться...

— Есть, но мы сделаем лучше. Я покажу тебе, куда я сложу все украшения. Вставай, пойдем.

Любовник послушно поднялся. Королева накинула на себя легкий пеньюар, но вместо того, чтобы выйти вон из спальни, подошла к двери в гардеробную.

— Идем. Здесь нет слуг.

Они и не встретили никого, ни в комнатах, ни на лестнице, ни в коридоре, в котором висели старинные портреты. Мария-Антуанетта подошла к стене.

— Смотри.

Ханс и смотрел, и слушал, как едва слышно скрежетнуло там, внутри...

— Это...

— Это не сейчас сделали. Это давно, еще во времена Людовика Четырнадцатого.

— Король, переживший Фронду, — тихо шепнул Ханс.

— Да. Я иногда пользуюсь этим ходом. Но для нас важно другое...

Маленькая комната открылась в одной из стен только после нажатия на несколько замаскированных рычагов.

— Тут можно переждать. Не слишком долго. Но — можно спрятаться. Здесь я оставлю свои драгоценности. Ты прав, если моим детям понадобится... и все равно это будет лучше, чем отдавать все грязной черни.

— Я все сделаю, чтобы защитить тебя.

— Верю, Ханс. Верю. Но иногда судьба оказывается сильнее нас.

И по спине Ферзена словно перышком провели.

Словно кто-то и правда — услышал...*

*— ходы и правда есть. И потайные комнаты — тоже. По одному из ходов слуги и придворные и спасались, кстати говоря. И считают, что не все ходы обнаружили. Людовик Четырнадцатый был намного умнее потомка. Прим. авт.

* * *

— Вы мне что предлагаете, князь?

Виллим Христофорович смотрел на Шаховского с определенным недоверием. Ну, не было у него возможности поглядеть, КАК действуют свежеизобретенные снаряды. А вот князь оценил.

Пятьсот всадников.

И ушло-то из них совсем немного!

Если б речь про обычную картечь, там не такой был бы ущерб, не та сила, не тот разлет, а вот ЭТА!

Страшное оружие!

И отстаивать его князь был готов хоть грудью, хоть как! А почему нет?

Николаю Леонтьевичу тридцать лет! И в чинах и званиях ему расти самое милое дело, а тут такой великолепный вариант! И оружейника продвинуть, и самому повыше встать!

— Виллим Христофорович, я вас душевно прошу, дайте нам с Наполеоном выбрать место для батареи. Кровью нехристи умоются! Снарядов у нас хватит, мы им кровавый ад на земле устроим!

— Ишь ты...

Князя Виллим Христофорович не слишком любил, считал трусоватым и не слишком талантливым, но когда тот сам рвется в бой? Грех не помочь?

— Хорошо, князь. Я вам, ВАМ лично подчиню батарею. И посмотрю на одно сражение. Справитесь — хорошо. Нет — не обессудьте.

— А мне большего и не надо, — кивнул Николай Леонтьевич. — Благодарствую, генерал!

Мужчины раскланялись, и Шаховской отправился в кузницы.

— Ну, что тут у нас?

Наполеон пожал плечами.

— Делаем. Благо, картечь дешева, но пока заряд, пока трубка... осторожнее надо. И конечно, перевозить придется аккуратно.

— Не подведи меня. Я за тебя перед Дерфельденом поручился, теперь нам обоим одна дорога.

Наполеон кивнул.

Одна — так одна. И лично ему хочется стать генералом.

* * *

Маленький домик на улице Феру радушно принял в свои объятия старых жильцов. Даже вроде обрадовался, вздохнул... впрочем, Варя на этом не остановилась.

— Андрюша, срочно ищем дом за городом.

— Опять будем на два дома жить?

— И жить, и продукты хранить. Когда тут веселье начнется, кушать нечего будет, а захочется. И нам, и лошадкам. И из города выбираться удобнее пешочком, и лошадок держать — там. Не тут.

— Варя, может тогда просто не стоило сюда ехать? В самую-то кутерьму?

— Андрюша, ты мне просто поверь. Состояния надо сколачивать именно в такие моменты. Тут главное — ноги унести. Но вот — мадам Изида хорошо откусила, ателье нам денежек принесло, Аляска... еще пару авантюр — и даже нашим внукам на жизнь хватит. Даже если попы от диванов отрывать не станут.

— А мы ноги-то унести успеем?

— Успеем, — кивнула Варя. — Обещаю. Только надо готовиться. Этот дом остается, потом еще один за городом, ателье... да, наверное, нам хватит. Пока. Так что Андрюша — на тебе дом. Гриша и Федя, пожалуйста, продовольствие, фураж, снабжение — на вас. Даша, ателье. Матвей тебе поможет. Тимофей и Игнат — оружие вас ждет. Много. С запасом. Разное. Пушки не надо, а остальное пригодится.

— Хорошо, барыня.

— Митчелл — тюрьма.

— Какая тюрьма? Зачем? — искренне удивился Митчелл.

Варя подмигнула ему.

— У тебя хорошо получится. Надо сходить в тюрьму. И завести знакомых среди тюремщиков.

— На кой пес?

— Потому что это революция, — пояснила Варя. — Какая тут пакость будет твориться — не знаю, но уверена, нам это понадобится. Кто угодно из нас может попасть в тюрьму, а искать знакомых потом — сложнее.

— А, вот оно что? Это как с теми русскими? — сообразил Митчелл. — Ну ты, леди...

— Я. Деньги есть, вот и займись делом, — Варя даже и не сомневалась.

Матвей тоже кивнул, поднялся со стула.

— И я займусь. Ты, барыня, права.

Варя ответила улыбкой.

— Конечно. Не пригодится — да и ладно! А если вдруг?

Второй раз упрашивать не пришлось, мужчины рассеялись по Парижу. Дом был найден, продовольствие и оружие обеспечено.

Тампль, Шатле, Консьержери и даже Венсенский замок!

По паре простых тюремщиков везде прикормили. А тем — что?

Наливают, да и хорошо. Не просят же ни о чем, и не собираются даже! Красота!

* * *

Сражение состоялось чуточку раньше, чем рассчитывал князь. Сначала седьмого апреля отряды Кара-Мехмет-Паши атаковали полковника Корсакова. Были разбиты, отброшены и потеряли два знамени.

После этого Кара-Мехмет отступил к Пуцени и соединившись с войсками Якуб-Аги двинулся вместе с ними к Галацу. Там они сделали передышку.

Дерфельден подумал, и направился вперед. Бить турок все равно надо, вот, почему бы и не у Галаца? Чем потом их отлавливать? *

*— в реальности турки у Галаца опять разделились, но сейчас могли и постоять. В этой реальности у них уже на одно поражение больше, людей меньше. Прим. авт.

Турки расположились у Сирета, по обоим его берегам. Дерфельден шел достаточно осторожно, так что на позиции прибыл только к пятнадцатому апреля.

Первый бой случился у местечка Максимень, войска Якуб-Аги стояли по обеим берегам реки, на одном берегу десять тысяч человек, при трех орудиях, на втором — три тысячи человек.

И как тут было удержаться?

Есть пушки.

Есть река. Есть турки на двух берегах, причем, достаточно близко к воде, более того, они даже паромы устроили, чтобы между собой сообщаться.

Есть снаряды...

И их хорошо бы опробовать.

Вот кто бы удержался на месте корсиканца?

Им очень повезло найти две галеры, речка в этом месте была вполне-вполне судоходна, далее — погрузить на каждое судно по десяток небольших орудий и снаряды — и не стесняйтесь, капитан. *

*— Сирет судоходен не во всех местах, но там было вполне-вполне. Да галере много и не надо. Прим. авт.

Кто бы отказался?

Попросту сплавиться по реке, обстрелять внаглую оба лагеря, высадиться чуть ниже по течению — и постараться отрезать путь бегущим на правом берегу. А чего их — отпускать?

Потом опять лови, опять бей... пусть отмучаются сразу!

* * *

Спать совершенно не хотелось, а ведь днем Наполеону даже подремать не удалось.

Но...

Бой!

ЕГО бой!

Если сейчас его снаряды себя покажут... ох, вот это будет здорово! По-настоящему!

Медленно, очень медленно, суденышки шли вниз по течению.

Вот и лагерь турок.

И с воды-то они как раз нападения не ожидали! По суше — да, русские собирались, они и придут, и нападут, ясно же, у них и егеря, и кавалерия. Так что были высланы дозоры, разъезды, а на воде никто и ничего не ждал.

Тем более — такого!

Одну пушку Наполеон приказал установить на носу и зарядить ядром. Мало ли, кто навстречу попадется, чтобы потопить, не тратя картечь. А вот остальные — только его снарядами.

И...

Несколько паромов и галер помехой не стали. Они просто решили, что это кто-то другой... река же! Сирет — судоходный, пусть и не весь, но товары так провезти можно, и лес по нему сплавляется.

Когда с бортов галер ударили новые снаряды — было уже поздно.

Десять выстрелов налево, десять направо. Наполеон учел, и что на правом берегу турок больше, поэтому туда поставили пару десятифунтовых орудий, чтобы хватило, и сейчас они разом выпалили.

И на берегу разразился АД.

Снаряды летели, пусть не настолько далеко, но ударяясь о землю, они разрывались. И картечь разлеталась во все стороны. Пушки были достаточно слабыми, но на двести-триста метров снаряды добивали. Ударялись о землю, картечь буквально перемешивала ее с воздухом, считай, один выстрел — и радиус поражения метров тридцать — сорок, а то и побольше. *

*— это ОЧЕНЬ усредненные значения, но если я буду описывать все ТТХ снарядов, тут как раз на книгу хватит. Прим. авт.

Люди просто падали.

Ночь наполнилась криками, стонами, воем... пока неповоротливые галеры проплывали мимо, пушки успели выпалить по три раза.

Якуб-Ага пал одним из первых. А вот не надо было шатер ставить почти у речки! Картечи тонкая тряпка была не помехой, несчастного агу просто перемешало с камешками и пулями.

Турки растерялись — и из темноты на них налетели казаки, рубя и правых, и виноватых.

Галеры причалили к правому берегу Сирета чуть пониже по течению.

Один из канониров посмотрел на Наполеона. Корсиканец весь дрожал, то ли от возбуждения, то ли от ледяного ветра...

— На-ка, выпей, капитан!

Глоток огненного пойла и правда согрел, но дрожать Наполеон не перестал.

Победа!

И какой ценой!

Определенно, за артиллерией будущее. Но бой еще не закончился!

Ядра Бонапарта сказали свое слово еще один раз, когда из темноты вылетели ошалевшие турки... кажется, от ужаса они бежали куда угодно. Не убежали.

Тут и двух выстрелов хватило, кто жив остался — сам в плен сдался.

Битва была закончена, не начавшись.

* * *

— Сколько турок убито, сколько взяли в плен?

Виллим Христофорович оглядывал поле боя с двойственными чувствами.

С одной стороны... они победили!

Турок тут стояло тринадцать тысяч! Русские их побили, при этом потери составили аж целых двадцать человек. И то больше кто по глупости налетел, кто по излишней лихости. Не все у турок были трусами, человек сто сражались отчаянно.