Динозавры новой эры

Иван Иванович мрачно покивал, меж разговорами чистя свой ТТ. Знал он о той интимной подробности, конечно. Равно как и отчего в девице прорезался столь бешеный темперамент — женское тело упрямо не верило в неутешительный вердикт эскулапов и с удвоенной силой требовало своего. Материнства.

— Веришь в предчувствия, Алехандра? — негромко поинтересовался он.

Бритвой полоснувший взгляд искоса пришлось вытерпеть не переменив лица. А девица вновь всмотрелась в зеркало, словно намеревалась выискать там что-то ведомое одной лишь ей. На этот раз она наносила свою раскраску не то чтобы скупо или экономно. Но так тонко, что то оказывалось едва заметным даже взгляду опытному. Штришок безудержной шалости, оттенённый маликой толикой сомнений, а поверх того мазок несомненной надежды на лучшее... и спустя несколько мгновений из куколки непостижимым образом родилась бабочка.

Некоторое время красавица из зеркала недоверчиво разглядывала своё протеже, а затем обе замерли в восторженном восхищении.

Налетел ветерок, шелохнул поникшие от зноя листья деревьев. Заодно принёс стрекозку, которая не мешкая ринулась к Александре, наверняка привлечённая сладкими ароматами парфюмов. Но наткнувшись на пренебрежительное фырканье, эта маленькая пародия на вертолёты Сикорского в комичном ужасе удалилась от предмета своего обожания.

— В ваши — верю, — резюмировала Сашка, то так, то эдак разглядывая себя. Несомненно оценивая и сравнивая с той, живущей в одном лишь воображении. — Хорошо, мальчики. Я с вами и до конца. Все мои таланты в вашем распоряжении, а ваши в моём... заодно и прослежу за вашим моральным обликом.

Но тут неожиданно подал голос и самый старший член оперативной группы. Поинтересовался в том духе, а хоть на чём-то оные предчувствия основаны?

— Адольф если не знает точно, то прекрасно догадывается, что же ему уготовал Коба. А потому нападёт первым, у него просто нет иного выхода... последствия себе представляете, — осторожно процедил Иван Иванович, звонко передёрнув затвор пистолета и вновь любуясь этой воплощённой в металле человеческой страстью к убийству себе подобных. — Но дело и не в том... профессор из бывшего калабуховского дома считает, что там под Помпеями что-то не наше, не земное.

Неугомонная Сашка из зеркала всё же нашла, к чему придраться, заставила Сашку-эту что-то там подправить и лишь сейчас окончательно привести одежду в должное соответствие со вполне светскими правилами приличий. А затем уже вполне материальная Алехандра поинтересовалась — тому профессору можно верить?

— Дедуля ненавидит революцию и её окаянный пролетариат всеми фибрами души. Но вот в медицине он примерно то же, что Жуковский в авиации или Иоффе в физике — если не больше — а потому, он неприкосновенен, и ни в чём отказа не знает.

Подобная рекомендация из уст Бориса Мисеевича заставила бы призадуматься любого. Уж если не знающие пощады большевики признают иные таланты — тогда совсем другое дело, знаете ли.

— Дать тому неземному по рукам или же самим чем нибудь воспользоваться? В любом случае мы в выигрыше. Ладно, тогда схема пока прежняя. Я профессор, при нём шалопай-бакалавр. А ты, Сашка...

— А я безбашенная нимфоманка, которую подцепил младший, но которая откровенно клеит старшего, — хохотнула означенная и с не поддающейся описанию улыбочкой достала заводную ручку. — Поехали, камрады? До Неаполя рукой подать, а там посмотрим!

Если бы тихий и чинный пригород Неаполя знал доподлинно, что же за птицы нынче слетелись сюда под личиной простых учёных, то наверняка вздрогнул бы от ужаса. И, выкорчевав из земли подвалы своих домишек, бежал бы подальше в слепом ужасе. Но, он пока что не подозревал... хотя, давайте по порядку.

— Алехандра, рули на пьяццо дель какая-то, нам в тамошнем отеле забронированы апартаменты, — отменно поставленным баритоном процедил герр профессор. Он был вальяжен и великолепен — в клетчатом твидовом костюме, при пенсне и крепких башмаках, этот величественно развалившийся поверх груды поклажи зубр науки и её же корифей. — Впрочем, если я верно помню — она тут одна.

Сам Иван Иванович в это время обретался возле Сашки. Не столько лишь для того, чтобы её зонтиком щедро потчевать по смуглым и курчавым головам всех этих Луиджи и Джузеппе, мгновенно набежавших, восторженно окруживших машину и наперебой предлагавших сеньорам богатым иностранцам свои услуги. На самом деле, чтобы в случае чего прикрыть занятого своей работой шофёра... для пущего колориту процессию сопровождали несколько уже откровенно попрошаек в живописных лохмотьях, с клюками, костылями и прочими увечьями да непременными атрибутами нищеты. А также пыльные и тощие собачонки — ничем, по правде говоря, не отличавшиеся от обычных дворняг из московских подворотен — но точно так же добавлявшие радостного гавканья в этот бедлам и самонадеянно пытавшиеся цапнуть медленно ползущую машину за колёса.

— И не хотела бы, да вспомнила профессора Челленджера и его компашку. Из сочинений мистера Конан-Дойла, — уточнила Александра и со вполне приличествующей учёной экспедиции важностью направила Руссо-Балт в поворот. За ним и в самом деле виднелась какая-то площадь с неизменным героем старины, от макушки до шпор покрытым уже до судорог надоевшей патиной.

Стоило признать, что мужчины отреагировали по-разному. Если Иван Иванович с лёгкой улыбкой восхитился — оказывается, в детстве-отрочестве они читали и любили одни и те же книги — то Борис Моисеевич мимолётно огладил безукоризненно выбритый подбородок и мимолётно заметил, что ассирийскую бородищу он отпускать не станет. Ну, разве что если партия прикажет...

Въезд сеньора профессора в местный отель прошёл с шумом, важностью и помпезностью, словно тут прибыл личный представитель пречистой девы мадонны или как минимум премьер-министр Англии инкогнито. Плечистый при мэтре бакалавр во мгновение ока навёл должный пиетет на всех этих смуглых чичероне — украдкой сунув пару раз кулак под рёбра самым настырным и сломав палец на чьей-то ловкой ручонке, вознамерившейся избавить учёного мужа от столь неуместной в такую жару тяжести кошелька.

В две цепочки выстроившись дорожкой от машины до крыльца отеля, вдохновлённые щепоткой сольдо местные мальчуганы с радостным верещанием таскали багаж и дрались за право приложиться к ручке очаровательной сеньориты за рулём. Скалились белоснежными на смуглых лицах улыбками, приплясывали и напевали — в общем, развлекались вовсю.

— Двенадцать-десять, — сеньор профессор защёлкнул крышку золотого Лонжина на обязательной цепочке и вернул часы в карман жилета. После чего окинул пёстрый холл отеля с несомненным видом завоевателя. И только сейчас соизволил заметить замершего перед ним в подобострастной стойке распорядителя да перевести на того снисходительный взгляд. — Если в номерах не будет воды, но обнаружатся насекомые — я пожалуюсь на вас в НКВД и вообще, лично комраду Берия!

Означенная аббревиатура, равно как и её окаянный глава уже заслужили уважение в половине мира — равно как и навели должный трепет на другую. Потому, переменившийся в лице портье за стойкой едва не подавился своими промокашками, подавая сеньорам постояльцам книгу регистрации. А ключ от номерного люкса в его протянутой руке так дрожал, что своим позвякиванием напрочь выдавал охвативший служку священный ужас.

Иван Иванович уже устроил допрос притащенному из кухонь смуглому толстячку — здешнему шеф-повару — и уточнял состав меню, порядок блюд и даже время. В конце концов, оскорбившись, что в этой гнусной развалюхе нет радио, а в винных погребах обязательной рашен водка, он воздел глаза (и руки) к небесам да в таких красочных выражениях попросил у Мадонны гром, молнию и чирьи на задницы здешним недотёпам, что восторженные челядинцы и зеваки от обожания уже готовы были носить столь знающих толк в переполохе и привередливых гостей на руках.

Затем он лично, не доверяя рукам почтительно таращившихся наблюдателей установил посреди холла зачем-то прихваченную среди прочего барахла треногу от теодолита. Привесил снизу кристаллик горного хрусталя на ниточке — этаким раскачивающимся маятником. С самым деловитым и сосредоточенным видом подкрутил винты. Подумав немного, подправил кое-что в своих изысканиях, а затем с умным видом обозрел всю конструкцию через визир, не забыв осветить маятник переносной ртутной лампой с подпиткой через каучуковые кабели от мощного аккумулятора. Понятное дело, заигравшие радужные сполохи весьма впечатлили окружающих и заставили их проникнуться важностью научных изысканий.

— Сеньор профессор, в этом здании нет привидений! — громко возвестил Иван Иванович свои результаты в почтительно установившуюся тишину.

— Чт...о? — означенное светило науки так красочно задохнулось от возмущения, так грозно и оскорблённо подбоченилось, что рухнувший на колени директор отеля уже не считал достаточной за подобное упущение компенсацию, если его самого прямо сейчас колесуют и предоставят оной достопримечательностью старины.

Понятное дело, под таким прикрытием лично протащить в отель пару-тройку особых саквояжиков и ящиков то уже дело плёвое. Да определить в здешний сейф... правда, взмыленный от усердия портье предложил вызвать для охраны этих особым образом отъюстированных научных приборов танковый полк. Но поняв и сам, что маленько погорячился, в конце концов смирился со всего-то парой местных карабинеров, долженствующих денно и нощно бдить возле хранилища учёного оборудования.

Сашка снаружи тоже развлекалась вовсю. Ведомый её недрогнувшей ручкой Руссо-Балт нехотя согласился признать своей стоянкой крытое цветастым тентом место сбоку отеля (понятное дело, под круглосуточной и неусыпной охраной департамента жандармерии), а сама она с уже разгневанными нотками в голосе тыкала носом механика из здешнего гаража в притащенные тем канистры.

— Ну разве это моторное масло? О пресвятая дева, вразуми же этих недоумков! — столь темпераментный разнос от элегантной сеньориты вогнал пылких итальянцев в изумлённый восторг. — И повторяю ещё раз — мне нужен не лёгкий газойль, а авиационный керосин с октановым числом не ниже ста. А ты что за ослиную мочу мне принёс?

Тонкие технические подробности из уст красотки подействовали на согнувшегося в оцепенении механика куда сильнее разряда гальванического тока или забористого русского мата. Смуглый усач судорожно сглотнул и поклялся кисточкой с хвоста ослицы пресвятой мадонны, что лично вытрясет! проследит! и доставит! И вообще, если ради подобного топлива придётся ограбить гараж дуче или загнать иголки под ногти директору нефтеперегонного завода — он проделает всё то, лишь бы угодить блистательной русской не иначе как княжне...

— Кстати, Сашка — а как ты оказалась здесь? Да ещё и с машиной, — Иван Иванович так расслабился в прохладной и чистой, столь желанной после жары воде, что не сразу преодолел свою блаженную истому.

Если человеку русскому при упоминании слова "ванная" представляется нечто стеснённое и сырое плюс жестяное ободранное страшилище с жёлтым унынием необбитой эмали и страшными чёрными пятнами мест пострадавших — в общем, нечто неприглядное и напрочь утилитарное — то у господ империалистов даже на сей счёт имелось своё мнение. Весьма просторное и даже роскошное местечко с непременным мрамором, кафелем и тем чуть непривычным ощущением простора и чистоты, свойственным разве что операционным. Да и сама ёмкость представляла собою этакий бассейн метра два на два... Иван Иванович ничуть не удивился бы, если по первой же прихоти постояльцев сюда живо запустят пару-тройку дельфинов. Хм-м, а мыслёнка недурна, надо будет озадачить местного распорядителя...

Впрочем, за неимением дельфинов одна русалка тут всё же имелась. Алехандра непринуждённо обреталась рядом, нежась в этой прелести, а её чёрные волосы красивым одуванчиком расплылись в воде.

— Грузовым дирижаблем Осовиахима, — усмехнулась она, и безмятежная поверхность вокруг чуть колыхнулась, поморщилась крохотными волнами. — Не всё ж одним немцам экспериментировать с изобретением Фердинанда Цеппелина.

Несмотря на все треволнения распорядителя отеля и шеф-повара, первый обед этих столь восхитительно привередливых господ русских постояльцев прошёл вполне успешно. А поскольку согласно местному распорядку дня в самое жаркое время суток строжайше предписывалась обязательная сиеста, вернувшийся в номер Иван Иванович подумал-подумал, да и поплёлся опять в ванную. Правда, ничуть не удивился, через несколько минут обнаружив рядом в воде и неугомонную Алехандру. Наверняка в роду у этой испанки имелись если не русалки, то уж прославившиеся по всему свету мореплаватели точно...

Девица вздохнула с блаженством, отчего чуть всплыла подобно продувшей балластные цистерны субмарине. Но вместо рубки обозначила над поверхностью две вполне понятные и весьма восхитительные женские достопримечательности.

— Если немцы из Анненэрбе тоже сунутся в ту расщелину... — с сомнением процедила она.

— Две предыдущие экспедиции не вернулись, отчего бы не сгинуть и этим? — вопросом на вопрос ответил Иван Иванович. По обоюдному молчаливому согласию, вариант с тем, что не вернуться как раз могут и они сами, даже не рассматривался. Два столь могучих принципа, как знаменитые русские "авось" и "хусим" и не из таких передряг выручали, знаете ли.

Зато Борис Моисеевич получил от местной резидентуры сведения, что здешняя начальница почты-телеграфа такая себе вполне страдающая от одиночества пылкая сеньора, а потому отправился на вербовку. Понятное дело, не одними лишь подкупами и стращаниями там дело обойдётся...

Словно уловив ленивые мысли собеседника, Александра перевернулась и эдак вкрадчиво наплыла на него. Всмотрелась, будоража воображение роскошными чёрными глазами. И не захлебнулся Иван Иванович лишь по той причине, что голова покоилась в весьма мудро и удобно устроенном углублении на бортике бассейна.

— Хоть ты и вымылся с мочалкой до скрипа, но смыть с тебя тех двух сеньорит я жажду чуть ли не с нетерпением, — волнующим шёпотом объявила она.

Если тут кто-то и был против, то вовсе не Иван Иванович — и не ключик, который уже почти попал в так и ищущий его замочек. Но всё же, мужчине хватило терпения вылезти из воды, завернуть в простыни свою весело болтающую ногами добычу и отнести её в размерами более похожую на артиллерийский полигон спальню...

— Уммм, какой же сладкий чёртушка, — Сашка наконец открыла одновременно затуманенные и в то же время сияющие глаза. Некоторое время прислушивалась, как унимается рвущееся с губ сладким стоном дыхание, а только что неистовствовавшее тело вновь возвращается к ленивому послушанию. Прищурилась искоса, обняла и прижалась, а потом с этакой неописуемо лукавой ухмылочкой поинтересовалась на ухо: — Слушай, а эти макаронницы побаловали тебя буржуазной забавой, именуемой la minet?

Иван Иванович, стоит отдать ему должное, на этот вопрос не ответил ничего. Лишь посмотрел этак недоумённо и чуть приподняв бровь. Женщина разочарованно вздохнула и стукнула кулачком по его груди.