— Знаешь, презерватив — хрустальная туфелька нашего поколения. Ее надевают, когда встречают Прекрасного Незнакомца. Потом танцуют всю ночь, а потом выбрасывают. Презерватив, конечно, не человека.

Я не разговариваю с Марлой. Она может лезть в группы поддержки и к Тайлеру, но ни за что не станет подругой мне.

— Я тебя ждала здесь все утро.

Цветы ли растут,

Ветер ли приносит снег:

Скале все равно.

Марла встает из-за кухонного стола; она одета в голубое платье без рукавов из какого-то материала с блестками. Марла хватает край платья и выворачивает его, чтобы я рассмотрел маленькие точки швов с изнанки. Марла не носит нижнего белья. И подмигивает мне.

— Хотела показать тебе новое платье, — говорит Марла. — Это платье подружки невесты, оно ручного шитья. Нравится? В лавке Гудвилла мне его отдали за один доллар. И кто-то же делал эти крошечные стежки, чтобы в итоге получилось жуткое-жуткое платье! — рассказывает Марла. — Представляешь?

Юбка с одной стороны длиннее, чем с другой, а талия платья низко охватывает бедра Марлы.

Прежде, чем выйти в магазин, Марла приподнимает юбку в кончиках пальцев и изображает что-то вроде танца вокруг меня и кухонного стола, — ее задница летает туда-сюда внутри юбки. Марла говорит, что любит всякие вещи, которые люди сначала обожали, а потом выкинули на свалку через час или на следующий день. Вроде рождественской елки, которая сегодня в центре внимания, а завтра, после Рождества, видишь такие елки, по-прежнему в мишуре, валяющимися вдоль шоссе. Видишь и думаешь о животных, которые сбила машина, или о жертвах сексуального маньяка с вывернутым нижним бельем, обмотанных черной изолентой.

Я хочу одного — чтобы она убралась отсюда.

— Отделение контроля животных — лучшее место для визита, — рассказывает Марла. — Там всякие звери, маленькие котята и щеночки, которых люди любили, а потом выбросили; есть даже старые животные, которые танцуют и прыгают вокруг тебя, привлекают внимание, потому что через три дня им вколют повышенную дозу фенобарбитала соды и отправят в большую печь.

"Великая спячка", в стиле "Долины псов".

— Где тебя кастрируют даже те, кто любит тебя и спасает тебе жизнь, — Марла смотрит на меня так, будто это я ее трахаю, и говорит:

— Мне до тебя не достучаться, да?

Марла выходит через черный ход, напевая эту мерзкую песню из "Долины кукол"*.

Сижу и смотрю, как она удаляется.

Одно, два, три мгновения тишины после ухода всей Марлы из помещения.

Оборачиваюсь — объявился Тайлер.

Тайлер спрашивает:

— Ты избавился от нее?

Ни звука, ни запаха. Тайлер просто возник ниоткуда.

— Первым делом, — говорит Тайлер, пересекая кухню и роясь в холодильнике, — Первым делом нужно растопить немного жира.

Насчет моего босса, рассказывает Тайлер, если я действительно зол, то мог бы пойти в почтовое отделение, заполнить карточку смены адреса и перенаправить всю его почту в Регби, Северная Дакота.

Тайлер вытаскивает из холодильника целлофановые пакеты замороженной белой массы и бросает их в раковину. Мне говорит поставить большую кастрюлю на газ и до краев наполнить ее водой. Слишком мало воды — и жир потемнеет, когда отделится сало.

— В этом жире, — говорит Тайлер. — Очень много соли. Поэтому чем больше воды — тем лучше.

Кладешь жир в воду и кипятишь.

Тайлер выжимает белую массу из каждого пакета в воду, потом выбрасывает пустые пакеты в мусорное ведро.

Тайлер говорит:

— Используй чуть-чуть воображения. Припомни все первопроходческое дерьмо, которому тебя учили в бойскаутах. Вспомни школьные уроки химии.

Трудно представить Тайлера бойскаутом.

Еще я мог, рассказывал Тайлер, подъехать к дому босса однажды ночью и прикрутить шланг к крану во дворе. Потом воткнуть шланг в ручной насос, — и можно закачать в водопровод дома заряд строительного красителя. Красного, или синего, или зеленого, — потом подождать и увидеть, как босс будет смотреться на следующий день. Или можно засесть на полночи в кустах и качать насосом воздух, пока избыточное давление в трубах не дойдет до 7 атмосфер. Тогда, если кто-то захочет слить воду в туалете, — бачок разорвет. На 10 атмосфер, если кто-нибудь откроет душ, давление воды оторвет металлическую насадку, сорвет резьбу, бам, — насадка душа превращается в орудийный снаряд.

Тайлер говорит это мне только затем, чтобы утешить. На самом деле я босса люблю. Кроме того, я достиг просветления. Веду себя, знаете ли, как настоящий буддист. Изящные хризантемы. Бриллиантовая сутра и Писание о голубом утесе. Харе Рама, знаете, Кришна, Кришна. Я просветленный, ясно?

— Сколько перья в зад не тыкай, — говорит Тайлер. — Цыпленком не станешь.

Когда жир растопится, — сало всплывет на поверхность кипящей воды.

"Ах так", — говорю, — "Я, значит, втыкаю перья в зад?"

Можно подумать, наш Тайлер со следами сигаретных ожогов, взбирающихся по рукам, сам больно эволюционировавшая душа! Мистер и Миссюс Обсосы. Разглаживаю лицо и превращаюсь в одного из эдаких людей-индийских коров, отправляющихся на бойню на картинках в инструкции безопасности авиалинии.

Сбавляешь огонь под кастрюлей.

Помешиваю кипящую воду.

Всплывет больше и больше сала, пока вода не подернется перламутровой радужной пленкой. Ложкой побольше собираешь этот слой и помещаешь в отдельную емкость.

"Ну", — спрашиваю, — "А Марла как же?"

Тайлер отвечает:

— Она, по крайней мере, пытается достичь крайней черты.

Помешиваю кипящую воду.

Собираешь слой, пока ничего больше не всплывет. Так мы отделили и собрали с воды сало. Хорошее чистое сало.

Тайлер говорит, мне еще и подавно далеко до достижения крайней черты. И если не потеряю все на свете — мне не спастись. Иисус для этого пошел на распятие. Просто бросить деньги, имущество и знания — ничего не значит. Это не праздничная экскурсия. Мне нужно бросить самосовершенствование и стремиться в бедствия. Оставаться в безопасности уже невозможно никак.

Это не воскресный семинар.

— Если ты сдашь прежде, чем достигнешь крайней черты, — говорит Тайлер. — Тебе никогда не преуспеть в этом по-настоящему.

Только пройдя бедствие, мы можем переродиться вновь.

— Только утратив все, — говорит Тайлер. — Ты можешь обрести свободу.

А сейчас я чувствую всего лишь преждевременное просветление.

— И продолжай помешивать, — говорит Тайлер.

Когда жир растопится настолько, что сало перестанет всплывать — выливаешь кипящую воду, моешь кастрюлю и наполняешь ее чистой водой.

Спрашиваю — далеко ли я от крайней черты.

— С того места, где ты сейчас, — отвечает Тайлер. — Ты даже представить не можешь, как эта черта будет выглядеть.

Повторяешь процесс сбора всплывающего сала. Кипятишь сало в воде. Продолжаешь собирать верхний слой.

— В нашем жире очень много соли, — говорит Тайлер. — Если будет много соли — мыло не загустеет.

Кипятишь и собираешь.

Вернулась Марла.

Только Марла отодвинула ширму — Тайлера уже нет: он растворился, испарился из комнаты, исчез.

Поднялся по ступенькам наверх или спустился в подвал.

Алле-оп.

Марла входит с черного хода, в руке канистра с хлопьями щелока.

— В магазине была стопроцентно переработанная туалетная бумага, — рассказывает Марла. — Перерабатывать туалетную бумагу — это, наверное, самая ужасная в мире работа.

Забираю канистру щелока и ставлю ее на стол. Молчу.

— Можно остаться на ночь? — спрашивает Марла.

Не отвечаю. Молча считаю в уме: пять ударений, семь, пять.

Тигр улыбнется,

Змея скажет, что любит:

Ложь сердит людей.

Марла спрашивает:

— Что ты готовишь?

Я — Точка Кипения Джека.

Говорю: "Иди уже, иди, давай убирайся. Ладно? Разве недостаточно ты еще урвала из моей жизни?"

Марла хватает меня за рукав и на секунду удерживает, чтобы поцеловать в щеку.

— Пожалуйста, позвони мне, — говорит она. — Пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Говорю — "Да, да, да, да, да".

Стоило Марле выйти за дверь — Тайлер снова объявляется в комнате.

Быстро, как в волшебном фокусе. Мои родители развлекались таким волшебством в течение пяти лет.

Кипячу воду и собираю сало, пока Тайлер освобождает место в холодильнике. Воздух насыщается паром, с потолка начинает капать вода. Сорокаваттная лампочка светит в морозилке, как нечто скрытое от меня за бутылками из-под кетчупа, банками с рассолом или майонезом, — тусклое свечение из морозных недр, четко очерчивающее профиль Тайлера.

Кипятишь, собираешь слой. Кипятишь, собираешь слой. Кладешь все собранное сало в пакеты из-под молока со срезанным верхом.

Придвинув стул, Тайлер стоит на коленях у открытой морозилки, наблюдая за остывающим салом. В кухонной жаре из-под морозильной камеры валят клубы ледяного пара, собираясь у ног Тайлера.

Наполняю салом новые молочные пакеты, Тайлер ставит их в морозилку.

Становлюсь на колени напротив холодильника, рядом с Тайлером; он берет мои руки в свои и показывает мне ладони. Линия жизни. Линия любви. Холмы Венеры и Марса. Вокруг нас собирается холодный пар, лампочка морозилки тускло освещает наши лица.

— Нужно, чтобы ты оказал мне еще одну услугу, — говорит Тайлер.

Это насчет Марлы, да?

— Никогда не говори с ней обо мне. Не обсуждай меня за глаза. Обещаешь? — спрашивает Тайлер.

Обещаю.

Тайлер говорит:

— Если хоть раз упомянешь в разговоре с ней меня — больше меня не увидишь.

Обещаю.

— Обещаешь?

Обещаю.

Тайлер говорит:

— Помни. Ты трижды пообещал.

Тонкий прозрачный слой собирается сверху стоящего в морозилке сала.

"Сало", — говорю, — "Оно распадается".

— Не волнуйся, — отвечает Тайлер. — Прозрачный слой — это глицерин. Можно снова перемешать его, когда будем готовить мыло. Или можно его отделить и собрать.

Тайлер облизывает губы и переворачивает мою руку вниз ладонью над коленом, обтянутым засаленной полой фланелевого купального халата.

— Можно смешать глицерин с азотной кислотой и получить нитроглицерин, — говорит Тайлер.

Открыв рот, перевожу дыхание и повторяю: "Нитроглицерин..."

Тайлер облизывает губы до влажного блеска и целует тыльную сторону моей кисти.

— Можно смешать нитроглицерин с нитратом соды и опилками и получить динамит, — говорит Тайлер.

"Динамит...", — повторяю, опускаясь на корточки.

Поцелуй влажно блестит на руке.

Тайлер вытаскивает пробку из канистры со щелоком.

— Можно взрывать мосты, — говорит Тайлер.

— Можно смешать нитроглицерин с добавкой азотной кислоты и парафином и получить пластиковую взрывчатку, — говорит Тайлер.

— Можно запросто взорвать здание, — говорит Тайлер.

Тайлер наклоняет канистру на дюйм над влажно блестящим следом губ на тыльной стороне моей кисти.

— Это — химический ожог, — говорит Тайлер. — Доставляет массу неописуемых мучений. Хуже сотни сигаретных.

Поцелуй блестит на тыльной стороне руки.

— У тебя останется шрам, — говорит Тайлер.

— Имея мыла в избытке, — говорит Тайлер. — Можно взорвать все, что угодно. Только помни, что ты обещал.

И Тайлер опрокидывает канистру со щелоком.

Глава 9

Слюна Тайлера сделала двойную работу. На влажный след поцелуя на тыльной стороне моей кисти налипли горящие хлопья щелока. Это первое. А второе — щелок горит, только если его смешать с водой. Или со слюной.

— Это — химический ожог, — сказал Тайлер. — Доставляет массу неописуемых мучений.

Щелок можно использовать для прочистки забившейся канализации.

Закрой глаза.

Паста из воды и щелока может прожечь алюминиевую сковороду.

В смеси воды и щелока растворится деревянная ложка.

В соединении с водой щелок разогрелся до двухсот градусов, и при нагреве сжигает мне руку, а Тайлер прижимает мои пальцы своими к моей испачканной кровью штанине, — и Тайлер требует моего внимания, потому что, мол, это лучший момент в моей жизни.

— Потому что все, что было до этого — лишь история, — говорит Тайлер. — И все, что будет после — лишь история.

Лучший момент в нашей жизни.

Пятно щелока, в точности принявшее форму губ Тайлера — огромный костер, или прикосновение каленого железа, или атомная плавка на моей руке, которая в конце длинной-длинной воображаемой дороги, — на много миль вдали от меня. Тайлер приказывает мне вернуться и быть рядом. Рука все отдаляется, уменьшается, уходит к концу дороги у горизонта.

В воображении огонь еще горит, но это уже лишь отблеск за горизонтом. Просто зарница.

— Вернись к боли, — требует Тайлер.

Что-то вроде направленной медитации, такой же, как в группах психологической поддержки.

Даже не думай о слове "боль".

Направленная медитация помогает больным раком — поможет и мне.

— Посмотри на руку, — командует Тайлер.

Не смотри на руку.

Не думай о словах "жечь", "плоть", "ткань" или "обугливаться".

Не слушай собственный плач.

Ты в Ирландии. Закрой глаза.

Ты в Ирландии, тем самым летом, после окончания колледжа, выпиваешь в пабе возле замка, к которому каждый день прибывают полные автобусы американских и английских туристов, чтобы поцеловать Камень Бларни*.

— Не блокируй, — говорит Тайлер. — Мыло и человеческие жертвоприношения идут рука об руку.

Покидаешь паб в потоке людей и идешь сквозь капающую, влажную, гудящую автомобилями тишину улиц, только что омытых дождем. Ночь. Добираешься до замка Бларнистоун.

Полы в замке съедены гнилью; а ты взбираешься по каменным ступенькам, и темнота с каждым твоим шагом вверх сгущается по сторонам. Все тихо поднимаются, чтобы утвердить традицию маленького акта возмездия.

— Слушай меня, — говорит Тайлер. — Открой глаза.

— В древние времена, — рассказывает Тайлер. — Человеческие жертвоприношения совершались на холме над рекой. Тысячи людей. Слушай меня. Проходил обряд, и тела сжигали в пламени.

— Можешь рыдать, — говорит Тайлер. — Можешь побежать к раковине и подставить руку под воду, но сначала ты должен признать, что ты глуп, и ты умрешь. Посмотри на меня.

— Однажды, — сообщает Тайлер. — Ты умрешь — и пока не признаешь это, ты бесполезен для меня.

Ты в Ирландии.

— Можешь рыдать, — говорит Тайлер. — Но каждая слеза, упавшая в хлопья щелока на коже, вызовет такой же ожог, как от сигареты.

Ты в Ирландии, тем самым летом, когда окончил колледж; и, пожалуй, именно тогда тебе впервые захотелось анархии. За годы до того, как встретил Тайлера Дердена, за годы до того, как полил свой первый "крем англез", — ты уже знал про маленькие акты возмездия.