Удушье

Черноголовая синица значит восемь часов. Белогрудый поползень значит одиннадцать.

Ну, вы поняли.

Беда в том, что ассоциация каждой птички со своим временем суток сбивает с толку. Начинаешь не смотреть на часы, а слушать птиц. Каждый раз, когда слышишь сладкую трель белошеего воробья, думаешь: "Уже что, десять часов?"

Ева немного вкатывается в мамину комнату.

— Ты сделал мне больно, — заявляет она мне. — А я ни разу не говорила мамочке.

Эти мне старики. Эти мне человеческие развалины.

Уже прошло полчаса с хохлатой синицы, а мне нужно успеть поймать автобус и быть на работе ко времени, когда пропоет синяя сойка.

Ева считает, что я ее старший братец, который пихал ее когда-то, век тому назад. Соседка мамы по комнате, миссис Новак, со здоровенными жуткими висячими грудями и ушами, считает, что я ее ублюдочный партнер по бизнесу, который кинул ее на патентованный волокноотделитель, или пишущую ручку, или что-то такое.

Здесь я для всех женщин олицетворяю все на свете.

— Ты сделал мне больно, — повторяет Ева, подкатываясь чуть ближе. — А я не забывала об этом ни на минутку.

В каждый мой визит навстречу по коридору прется какая-то старая кошелка с дикими бровями, она зовет меня Эйхманн. Другая женщина с прозрачной пластиковой трубкой ссанины, выгибающейся из-под халата, обвиняет меня в краже своей собаки и требует ее назад. Каждый раз, когда я прохожу мимо еще одной старухи, которая сидит в инвалидке, зарывшись в кучу розовых свитеров, она шипит на меня.

— Я видела тебя, — объявляет она, пялясь на меня мутным глазом. — В ночь пожара — я видела тебя с ними!

Ситуация безвыигрышная. Каждый мужчина, проходивший когда-либо через жизнь Евы, скорее всего, был в некоем воплощении ее старшим братом. Известно ей это или нет, но всю жизнь она провела, ожидая и надеясь, что каждый мужчина станет ее пихать. Серьезно, даже под мумифицированной морщинистой кожей она остается восьмилетней девочкой. Застрявшей. Один в один Колония Дансборо с погорелым цирковым персоналом, — все в Сент-Энтони так же увязли в прошлом.

Я не исключение, и не думайте, что вы сами далеко ушли.

Один в один Дэнни, застрявший в колодках: точно так же Ева задержана в своем развитии.

— Ты, — произносит Ева, тыча в меня дрожащим пальцем. — Ты поранил мою ву-ву.

Эти мне встрявшие старики.

— О, ты сказал, что это просто такая игра, — рассказывает она и запрокидывает голову. Ее голос затягивает песню. — Это была просто наша секретная игра, но потом ты вставил в меня большую мужскую штуку, — ее костлявый резной пальчик тычет в воздух у моей промежности.

На полном серьезе, уже сама мысль вызывает у моей большой мужской штуки сильное желание с криками вылететь из комнаты.

Беда в том, что повсюду в Сент-Энтони такие дела. Еще одна древняя куча костей считает, что я занял у нее пятьсот долларов. Другая старая кошелка зовет меня дьяволом.

— И ты сделал мне больно, — талдычит Ева.

Очень сложно прийти сюда и не напитаться вины за каждое преступление в истории человечества. Хочется орать в каждую беззубую рожу. "Да, я похитил того ребенка Линдбергов".

Фигня с "Титаником" — это я сделал.

То дело с убийством Кеннеди, ах да, и это моя работа.

Большая задрока со Второй Мировой, хитрожопая выдумка с ядерной бомбой, так вот, знаете что? Это все моих рук дело.

Микробик СПИДа? Прошу прощения. Снова я.

Верный способ справиться со случаем вроде Евы — перенаправить ее внимание. Отвлечь ее, упомянув завтрак, или погоду, или какие у нее красивые волосы. У нее запас внимания — едва на один раз часам тикнуть, можно столкнуть ее на более приятную тему.

Разумно предположить, что именно так мужчины справлялись со враждебностью Евы всю ее жизнь. Берешь и отвлекаешь. Ловишь момент. Избегаешь конфронтаций. Сматываешься.

Очень похоже на то, как мы проводим наши жизни: смотрим телевизор. Курим дрянь. Глотаем колеса. Перенаправляем собственное внимание. Дрочим. Отвергаем все на свете.

Все ее тело склонено вперед, прямой пальчик дрожит в воздухе, тыкая в меня.

Мать твою так.

Сейчас она очень даже подходит на роль миссис Смерть.

— Да-да, Ева, — говорю. — Я драл тебя, — а сам зеваю. — Угу. Только была возможность — сразу тыкал его в тебя и спускал заряд.

Такое называется "психодрама". Но вы можете звать это проще: новый способ сдать бабулю на свалку.

Скрученный пальчик вянет, и она усаживается обратно, между ручек своей инвалидки.

— Так ты наконец признаешь это, — произносит она.

— Ну да, — говорю. — Ты, сестренка, девка просто прелесть.

Ее взгляд утыкается в пустое пятно на линолеумном полу, и она прододжает:

— После всех этих лет — он признает это.

Такое называется ролевая терапия, хоть Ева и не в курсе, что все не на самом деле.

Ее голова по-прежнему выписывает легкие вензеля, но взгляд она переводит обратно на меня.

— И тебе не стыдно? — спрашивает.

Ну, думаю, раз уж Иисус мог умереть за мои грехи, то, полагаю, и я могу вобрать в себя немного за других людей. Каждому из нас выпадают шансы стать козлом отпущения. Взять на себя вину.

Мученичество Святого Меня.

Грехи каждого человека в истории камнем ложатся мне на плечи.

— Ева, — говорю. — Крошка, солнышко, сестричка моя, любовь моей жизни, ну конечно мне стыдно. Я был свиньей, — продолжаю, глядя на часы. — Ты была такой горячей штучкой, что я слетел с тормозов.

Как будто мне охота копаться в этом говне. Ева молча пялит на меня гипертиреозные моргала, потом большая слеза выплескивается из одного ее глаза и прорезает пудру на сморщенной щеке.

Закатываю глаза к потолку и продолжаю:

— Ну ладно, я поранил твою ву-ву, но это было восемьдесят чертовых лет назад, так что оставь все позади. Двигай свою жизнь дальше.

Потом поднимаются ее жуткие руки, тощие и жилистые, как корни дерева или старая морковь, и прикрывают лицо.

— О, Колин, — мычит она по ту сторону. — О, Колин.

Отнимает руки от лица, которое все залито слезами.

— О, Колин, — шепчет она. — Я прощаю тебя.

И ее лицо свешивается на грудь, дергаясь от коротких вздохов и всхлипов, а жуткие руки тянут вверх край слюнявчика, чтобы протереть глаза.

Сидим молча. Боже, мне бы жвачку какую-нибудь. На часах у меня двенадцать двадцать пять.

Она вытирает глаза, хлюпает носом и ненадолго поднимает взгляд.

— Колин, — спрашивает. — А ты еще любишь меня?

Эти мне чертовы старики. Господи-б...

Да, кстати, если вы не знали — я не чудовище.

Прямо как в какой-то проклятой книге, заявляю на полном серьезе:

— Да-да, Ева, — говорю. — Да-да, сто пудов, думаю, что возможно пожалуй все еще тебя люблю.

Теперь Ева начинает хныкать, свесив лицо в руки, трясется всем телом.

— Я так рада, — сообщает она, слезы падают прямо вниз, серая грязь с кончика носа капает точно ей в руки.

Повторяет:

— Я так рада, — и продолжает реветь, и чувствуется запах жеваного бифштекса по-солсберски, захомяченного в туфлю, и жеваной курицы с грибами из кармана ее халата. Такое — а медсестра, будь она проклята, в жизни не соблаговолит притащить мою маму с водных процедур, а мне к часу нужно вернуться на работу в восемнадцатый век.

Довольно трудно припомнить собственное прошлое, чтобы провести четвертый шаг. Теперь оно перемешано с прошлым посторонних людей. Кто я на сегодня из адвокатов-поверенных — уже не помню. Разглядываю ногти. Спрашиваю Еву:

— Доктор Маршалл здесь, как ты думаешь? — спрашиваю. — Не знаешь, она не замужем?

Правду обо мне: кто на самом деле я, мой отец, и все остальное, — если мама ее и знает, значит, она слишком сдурела от чувства вины, чтобы рассказать.

Спрашиваю Еву:

— Может, пойдешь поплачешь где-нибудь в другом месте?

А потом уже поздно. Поет синяя сойка.

А Ева эта до сих пор не заткнулась, ревет и трясется, прикрыв слюнявчиком рожу; пластиковый браслет дрожит на ее запястье, она талдычит

— Я прощаю тебя, Колин. Я прощаю тебя. Я прощаю тебя. О, Колин, я прощаю...

Глава 9

Однажды днем, когда глупый маленький мальчик и его приемная мать были в магазине, они услышали объявление. На дворе стояло лето, и они скупались перед школой: в том году он шел в пятый класс. В том году нужно было носить полосатые рубашки, чтобы быть одетым по форме. Это было многие годы назад. То была только его первая приемная мать.

Полоски сверху вниз, объяснял он ей, когда они услышали это.

Это объявление.

— Внимание, доктор Поль Уэрд, — сказал всем голос. — Пожалуйста, подойдите к своей жене в отдел косметики магазина "Вулворт".

То был первый раз, когда мамуля вернулась забрать его.

— Доктор Уэрд, пожалуйста, подойдите к своей жене в отдел косметики магазина "Вулворт".

Это был тайный сигнал.

Поэтому малыш соврал и заявил, что ему нужно сходить поискать туалет, а вместо этого пошел в магазин "Вулворт", и там, за открыванием коробок с краской для волос, застал мамулю. На ней был большой желтый парик, который делал ее лицо на вид слишком маленьким и вонял сигаретами. Она открывала ногтями каждый коробок и вынимала оттуда темно-коричневый пузырек краски. Потом открывала другой коробок и вынимала еще один пузырек. Клала первый пузырек во вторую коробку и ставила ее на полку обратно. Открывала новый коробок.

— Хорошенькая, — заметила мамуля, глядя на картинку женщины, улыбающуюся с коробки. Заменила пузырек внутри на другой. Все пузырьки — из одинакового темно-коричневого стекла.

Открывая следующую коробку, спросила:

— Как ты считаешь, она хорошенькая?

А малыш был таким глупым, что переспросил:

— Кто?

— Сам знаешь, кто, — ответила мамуля. — Она еще и молоденькая. Только что видела, как вы двое смотрели шмотки. Ты держал ее за руку, так что не ври.

А малыш был таким глупым, что даже не знал, что можно взять и убежать. Он даже не пытался поразмыслить о вполне конкретных пунктах ее условного заключения, или об ордере на арест, или за что последние три месяца она провела за решеткой.

И, подсовывая пузырьки для блондинок в коробки для рыжих, а пузырьки для брюнеток в коробки для блондинок, мамуля спросила:

— Так она тебе нравится?

— Ты про миссис Дженкинс? — переспросил наш мальчик.

Даже не стараясь хорошо позакрывать коробки, мамуля ставила их обратно на полку немного неаккуратно, чуть торопливо, и повторила:

— Она тебе нравится?

И, как будто оно было к месту, наш малолетний слизняк ответил:

— Она же просто приемная мама.

И, не глядя на малыша, продолжая разглядывать улыбающуюся женщину на коробке в своих руках, мамуля сказала:

— Я спросила — нравится ли она тебе.

Мимо них по проходу протарахтела магазинная тележка, и белокурая леди потянулась, взяв с полки коробок с изображением блондинки, но с пузырьком какой-то другой краски внутри. Эта леди положила коробку в тележку и удалилась.

— Она считает себя блондинкой, — заметила мамуля. — Нам нужно всего лишь чуток перепутать людям их шаблонные представления о собственной личности.

Мамуля называла такое — "Терроризм сферы красоты".

Маленький мальчик смотрел леди вслед, пока она не удалилась слишком далеко, и помочь уже было нельзя.

— У тебя уже есть я, — сказала мамуля. — Так как ты там называешь эту приемную?

"Миссис Дженкинс".

— И нравится она тебе?

А маленький мальчик прикинулся, что раздумывает, и сказал:

— Нет?

— Ты ее любишь?

— Нет.

— Ты ее ненавидишь?

И наш бесхребетный малолетний червяк сказал:

— Да?

А мамуля отметила:

— Ты все уяснил правильно, — наклонилась, чтобы заглянуть ему в глаза, и спросила:

— И как же ты ненавидишь миссис Дженкинс?

А малолетняя соска сказал:

— Очень и очень?

— И очень и очень и очень, — ответила мамуля. Протянула ему руку и сказала:

— Нам надо поторопиться. Нужно еще поймать поезд.

А потом, проводя его через проходы, буксируя его за безвольную ручонку навстречу дневному свету за стеклянными дверьми, мамуля говорила:

— Ты мой. Мой. Отныне и навсегда, и не смей забывать об этом.

И, протаскивая его сквозь двери, она сказала:

— Да, просто на тот случай, если полиция, или кто-нибудь еще, потом начнет тебя расспрашивать, я расскажу тебе про все мерзкие, грязные вещи, которые эта так называемая приемная мать делала с тобой всякий раз, когда заполучала тебя наедине.

Глава 10

Там, где я сейчас живу, в мамином старом доме, я сортирую мамины бумаги: табеля из колледжа, ее дела, заявления, объяснительные. Судебные протоколы. Ее дневник, все еще под замком. Всю ее жизнь.

В следующую неделю я мистер Беннинг, который защищал ее по скромному обвинению в похищении ребенка после инцидента со школьным автобусом. Спустя еще неделю, я государственный защитник Томас Уэлтон, который провел ей сделку по признанию вины и скинул срок до шести месяцев, после того, как ее обвинили в издевательстве над животными зоопарка. Следом за ним, я поверенный "Американских гражданских свобод", который ходил с ней на разборки по поводу обвинение в злоумышленном нанесении ущерба, корнями уходящее в возмутительное поведение на балете.

Это противоположно понятию "дежа вю". Такое называется "жемэ вю". Когда раз за разом встречаешь все тех же людей или посещаешь все те же места, но каждый раз всегда первый. Каждый встречный всегда чужой. Ничего знакомого вокруг.

— Как поживает Виктор? — спрашивает меня мама в следующий визит.

Кто бы я там ни был. Каким бы государственным защитником не оказался ныне.

"Какой еще Виктор?", — хочется спросить.

— Вам неохота будет слушать, — говорю. Это разобьет вам сердце. Спрашиваю. — Каким был Виктор, когда был маленьким? Чего он хотел от мира? Была ли какая-то крупная цель, о которой он мечтал?

В этот миг жизнь представляется мне так, словно я играю в мыльной опере, которую смотрят герои мыльной оперы, которую тоже смотрят герои мыльной оперы, которую где-то вдалеке смотрят настоящие люди. Каждый раз, когда прихожу в гости, я осматриваю коридоры на предмет нового случая переговорить с нашей доктором, с ее маленьким черным мозгом, скрученным из волос, с ее ушами и очками.

С доктором Пэйж Маршалл, с ее планшеткой и личными мнениями. С ее пугающими мечтами помочь моей мамочке прожить еще десять или двадцать лет.

С доктором Пэйж Маршалл, с новой потенциальной дозой сексуального анестетика.

См. также: Нико.

См. также: Таня.

См. также: Лиза.

Все больше и больше кажется, будто я плоховато изображаю сам себя.

В моей жизни не больше смысла, чем в дзеновской коане.